А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На этой странице выложена электронная книга Певец автора, которого зовут Андерсон Пол Уильям. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Певец или читать онлайн книгу Андерсон Пол Уильям - Певец без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Певец равен 31.83 KB

Андерсон Пол Уильям - Певец => скачать бесплатно электронную книгу



Рассказы –

Пол Андерсон
Певец
Три женщины — первая мертва, вторая жива, третья жива и мертва одновременно. Она никогда не оживет и никогда не умрет, ибо обрела бессмертие в УИС.
На холме над долиной, по которой бежит дорога, я ожидаю Ее прихода. Заморозки в нынешнем году выдались ранние, трава уже побурела. Склоны холма поросли кустами ежевики, которой лакомились и люди и птицы; кое-где попадаются заросли шиповника и редкие яблони. Этим деревьям, в беспорядке разбросанным по склонам, согнувшимся под бременем возраста, очень много лет; их сажали те, кого теперь помнит лишь УИС. Я вижу среди кустарника остатки каменной стены… Прохладный ветерок ласкает мою кожу; яблоня роняет плод. Я слышу глухой стук, с каким он ударяется о землю, — словно бьют вселенские часы. Ветер шелестит листвой.
Леса, что окружают долину, отливают бронзой, позолотой и багрянцем. Небо чистое, на западе тускло сверкает заходящее солнце. Долину медленно заполняет голубая дымка; слегка горьковатый запах щекочет мне ноздри. Бабье лето, погребальный костер минувшему еще не до конца году.
Были и будут другие времена года. Были и будут другие люди, не только мы с ней; в былые дни люди находили слова и пели песни. А сегодня… Впрочем, музыка сохранилась; я трачу много времени, подбирая мелодии к заново обнаруженным словам. «В зеленых майских рощах…» Я снимаю с плеча арфу, настраиваю — и начинаю петь. Мою песню слышат осень и умирающий день.
— Любовь моя! Везде, везде Есть след, оставленный тобой.
Твои лучи — в любой звезде, Стыдливость — в лилии любой.»
У меня за спиной раздается шорох.
— Спасибо, — произносит с намеком на иронию женский голос.
Помнится, как-то вечером (вскоре после смерти моей любимой — я тогда еще не успел отойти) я стоял посреди квартиры, что еще недавно была нашей, на сто первом этаже самого престижного небоскреба в городе. Город пламенел красками: над ним словно развевались громадные полотнища света. Управлять движением миллиона аэрокаров, которые парили над зданиями будто мотыльки, было не под силу никому кроме УИС; если уж на то пошло, никто другой не справился бы с городской системой жизнеобеспечения: ядерными силовыми установками, автоматизированными производствами, системами распределения, очистными сооружениями, ремонтными службами, а также образованием и культурой, — иными словами, гигантским, бессмертным организмом. Мы радовались, что принадлежим не только друг другу, но и ему.
Но в тот вечер я велел кухне отправить в мусоропровод ужин, который она приготовила для меня, раздавил каблуками лекарства, предложенные мне аптечкой, пнул автомат-уборщик, когда тот подкатился слишком быстро, и приказал не зажигать ни в одной из комнат свет. Я стоял у смотровой стены, глядя на бессовестно яркие огни мегаполиса. В руках я вертел глиняную статуэтку, которую сделала моя любимая..
К несчастью, я запамятовал сказать двери, что впускать никого не надо, и она открылась перед женщиной, которую узнала. Эта женщина пришла, чтобы расшевелить меня, вывести из состояния, которое лично ей представлялось неестественным. Услышав шаги, я обернулся. Тракия — так ее звали — была примерно одного роста с моей любимой, прическа тоже оказалась похожей. Я выронил статуэтку и пошатнулся: на какой-то миг мне почудилось, что я вижу… Но наваждение миновало; с тех пор я с трудом подавлял в себе ненависть к Тракии.
Однако сегодня, даже в сумерках, я не повторил ошибки. И потом, лишь серебряный браслет на левом запястье Тракии напоминал о нашем общем прошлом. На ней был охотничий костюм: юбка из настоящего меха, пояс из настоящей кожи, башмаки; на бедре нож, на плече винтовка. Загорелую до черноты кожу украшали разноцветные ломаные линии боевой раскраски. Растрепанные волосы падают на плечи, на шее — ожерелье из птичьих черепов.
Та, что умерла, любила деревья и бескрайние просторы куда больше, нежели спутницы Тракии. На природе она чувствовала себя, что называется, как дома, поэтому, когда мы уставали от города и покидали его пределы, ей не было необходимости сбрасывать одежду, чтобы слиться с дикой жизнью, обрести радость и умиротворение. Вот почему я называл ее лесной пташкой и трепетной ланью, а еще дриадой и эльфиянкой (эти имена я почерпнул из древних книг; любимой нравились мои прозвища, а я придумывал все новые — ибо всякий раз она открывалась передо мной с неожиданной стороны).
Я опускаю арфу, поворачиваюсь и говорю Тракии:
— Я пел не для тебя. Ни для кого вообще. Оставь меня в покое.
Она вздыхает. Ветерок треплет ей волосы. Я ловлю запах страха. Тракия стискивает кулаки.
— Чокнутый!
— Где ты раскопала это слово? — интересуюсь я с насмешкой ( мои собственные боль и, не буду лукавить, страх, ищут выхода, который напрашивается сам собой). — Раньше ты выражалась иначе: «неуравновешенный», «человек настроения».
— Научилась у тебя, — огрызается она. — Наслушалась твоих песенок. Кстати, в них встречается еще одно словечко, которое удивительно к тебе подходит — «проклятый». Может, хватит валять дурака?
— Предлагаешь обратиться к психиатру? А куда мне торопиться, дорогая?
— Последнее слово я произношу не подумав, но она, похоже, не замечает, сколько в нем печали и презрения. А ведь когда-то я обращался так к моей любимой! Благодаря электронной фиксации и нейрообучению грамматика и фонетика нашего языка, как и цивилизация в целом, утратили всякую гибкость, однако семантика упорно ускользает на свободу, значения слов постоянно меняются — извиваются, точно диковинные змеи. (О аспид, ужаливший мой цветок!) Я пожимаю плечами и прибавляю — насколько могу, сухо: — Вообще-то дурака никто не валяет. Мной владеет трезвый расчет. Вместо того, чтобы убегать от эмоций, с помощью наркотиков, психиатра или псевдореальности, как, к примеру, поступаешь ты, я составил план действий и собираюсь вернуть ту, с которой познал счастье.
— Надеешься перехватить Ее?
— Каждый из нас имеет право обратиться с просьбой к Темной Царице, когда Она нисходит на землю.
— Время уже миновало…
— Это же не закон, а обычай. Люди боятся встречаться с Ней поодиночке, на природе, в темноте. Никто из них не признается в своем страхе, но факт остается фактом. Я пришел сюда, чтобы не стоять в очереди. У меня нет ни малейшего желания говорить в микрофон. Мои слова запишут и подвергнут компьютерному анализу, но откуда мне знать, услышит ли их Она? Я хочу встретиться с Ней лично и, молясь, смотреть Ей в глаза.
— Она рассердится, — шепчет Тракия.
— Разве Она способна сердиться?
— Не знаю… Но твоя просьба невыполнима. И нелепа. УИС не вернет тебе подружку. Она не делает исключений.
— А Она сама — не исключение?
— Не говори ерунды. Она — другое дело. УИС требовался прямой контакт с людьми. Эмоциональная и культурная обратная связь, статистика и тому подобное. Управлять иначе невозможно. И потом, Она — единственная из множества. А кто такая твоя подружка?
— Для меня она — все.
— Для тебя… Тракия закусывает губу, кладет горячую и жесткую ладонь мне на руку; ногти, под которыми грязь, впиваются в мою кожу. Я никак не реагирую. Она отпускает меня и переводит взгляд на землю. По небу летит стая диких гусей. Их хриплые крики, которые разносит ветер, отдаются эхом в лесу. — Что ж, ты всегда был не таким, как остальные. Отправился в космос и вернулся вместе с Покорителем Звезд. Пожалуй, только ты понимаешь древних и разбираешься в их наследии. А твои песни… Нет, ты не развлекаешь. Они внушают тревогу, слова надолго застревают в памяти. Возможно, Она выслушает тебя. Но не рассчитывай на сочувствие УИС. Мертвеца воскресили один-единственный раз. Представь, что произойдет, если все начнут обращаться к УИС с теми же просьбами, что и ты. Однажды мертвых станет больше, чем живых.
— Не обязательно. Во всяком случае, я намерен попытаться.
— Почему ты не хочешь дождаться назначенного срока? УИС наверняка возродит вас обоих в одном и том же поколении.
— Потому что не хочу доживать эту жизнь в одиночестве. — Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу, что напоминает в сумерках ползущую по долине огромную змею. — И потом, с чего ты взяла, что воскрешение состоится? Да, нам обещали, но ничем не подтвердили. Ждите, мол, ребятки…
Тракия испуганно пятится, всплескивает руками, словно отталкивая меня. Блеск браслета слепит мне глаза. Так-так, нечто вроде заклинания от дурного глаза. Естественно, в нашем стерильном мире не сохранилось ни единого «суеверия», их давным-давно беспощадно выкорчевали. Однако люди по-прежнему чураются богохульников.
— Не обращай внимания, — устало советую я. Выяснять отношения совершенно не хочется; все, что мне нужно, — остаться одному. — Вполне вероятно, до того, как наступит назначенный срок, произойдет какая-нибудь катастрофа — скажем, в планету врежется гигантский астероид. И тогда возрождать будет некого.
— Этого не может быть, — запальчиво возражает Тракия. — Гомеостаз, контроль за…
— Хорошо, пускай катастрофа остается возможной лишь в теории. Пускай я эгоист, но я хочу вернуть Крыло Ласточки, а на вас с вашими желаниями и страхами мне плевать.
Как и тебе, мысленно прибавляю я. Как и всем остальным. Вас ничто не огорчает. Вы лишь стремитесь сохранить свое собственное драгоценное сознание, по сравнению с которым все прочее выглядит сущей ерундой. Поверите ли вы мне, если я скажу, что готов предложить УИС свою жизнь в обмен на свободу для Весеннего Цветка?
Я не произношу этого вслух, не желая показаться жестоким, не упоминаю и о страхе, который меня преследует: что УИС лжет, что мертвые никогда не воскреснут. Давайте представим (я не управляю целой планетой, мой мозг состоит из обыкновенных молекул, а не из вакуумных и насыщенных отрицательной энергией слоев; тем не менее, я способен рассуждать достаточно трезво, ибо утратил иллюзии)…
Цель игры — поддержание в обществе стабильности, справедливости и здравомыслия. Она требует удовлетворения не только соматических, но и символических и инстинктивных потребностей. Скажем, обязательно иметь детей, минимальное количество которых для данного поколения равняется максимальному, то есть тому, что поддерживает численность населения на постоянном уровне.
Кроме того, желательно избавить людей от страха смерти. Отсюда обещание: в назначенный срок (когда общество созреет), УИС начнет воскрешать мертвецов, наделять их молодыми телами, сохраняя все без исключения воспоминания. И процедура будет повторяться на протяжении тысячелетий. Смерть тем самым превратится просто-напросто в продолжительный сон.
«И в вечном сне приходят грезы к нам…» Нет уж! Лично я не верю! Кто ответит на простенький вопрос: когда и каким образом возникнут те условия, которые УИС сочтет подходящими, чтобы приняться за воскрешение? Когда общество станет рациональным?
В конце концов, что мешает УИС обманывать нас? Ведь мы принадлежим миру, которым Она управляет.
— Мы не раз обсуждали это, Тракия, — говорю я со вздохом. — Зачем ты снова заводишь разговор?
— Не знаю, — отвечает она тихо, словно рассуждая сама с собой. — Естественно, я хочу переспать с тобой. Должно быть, ты хорош в постели — судя по тому, как твоя подружка смотрела на тебя, как улыбалась, когда прикасалась к твоей руке, как… Да, ты хорош, но вряд ли лучше других. Ведь на тебе свет клином не сошелся, верно? Так почему же меня бесит, когда ты закутываешься в молчание, как в одеяло, и уходишь прочь? Неужели я воспринимаю это как вызов?
— Ты слишком много думаешь. Даже сейчас. Изображаешь из себя дикарку, убегаешь из города, чтобы «справиться с врожденными атавистическими наклонностями»… но не можешь выключить компьютер, который находится у тебя в голове. Не можешь просто быть.
Похоже, я коснулся больного места. Она так и вскидывается. Я гляжу на гребень холма, на котором пламенеют клены и сумах, золотятся огромные дубы и вязы, и замечаю среди деревьев людей — в основном женщин, спутниц Тракии, с растрепанными, как у нее, волосами. У одной висит на поясе пара диких уток, кровь которых капает ей на бедро. Что ж, Тракии есть чем гордиться: ныне не только мужчины покидают города с их однообразной жизнью и развлечениями и на несколько недель в году преображаются в плотоядных, от которых и пошел человеческий род; женщины тоже вырываются на волю (а затем с радостью возвращаются к благам цивилизации). Да, Тракия постаралась на славу.
На какой-то миг меня охватывает беспокойство. Мы не в парке с посыпанными гравием дорожками и специально отведенными площадками для костров. Нас окружает дикая природа. Сюда рискуют забираться лишь немногие из мужчин, а уж женщины и подавно; дело в том, что эта местность — в буквальном смысле вне закона. Здесь можно творить все, что угодно, не опасаясь наказания. Считается, что наличие территорий, на которых можно, что называется, выпустить пар, способствует сплочению людей. Но я — с тех пор, как умерла моя Утренняя Звезда — практически не возвращался в город, бродил по окрестностям в поисках одиночества и наблюдал за тем, что происходит вокруг, глазами антрополога и историка. В обществе возникают различные институты: церемонии, трайбализм*, кровная месть и прочее; поступки, которые повсюду воспринимаются как отклонения от нормы, среди нас с каждым годом становятся все более распространенными. А если спросить любого из вернувшихся домой участников подобных действ, чем они там занимались, он искренне ответит: дышали свежим воздухом, делали физические упражнения и развлекались, чтобы снять напряжение.
Если Тракия рассердится, ей ничего не стоит натравить на меня своих присных.
Поэтому я кладу руки ей на плечи, смотрю в глаза и мягко говорю:
— Пожалуйста, прости меня. Я знаю, ты желаешь мне добра и боишься не за себя, а за свой народ, на который Она может разгневаться.
— Нет. — Тракия судорожно сглатывает. — Им ничего не грозит. Это было бы нелогично. Я боюсь за тебя. — Внезапно она прижимается ко мне. Я ощущаю через тунику тепло ее тела, ловлю исходящий от волос медовый аромат. — Ты погибнешь! Кто тогда станет нам петь?
— По-моему, на планете хватает лицедеев, — бормочу я.
— Ты не просто лицедей, — возражает она. — Ты совсем другой. Мне не нравятся твои песни — особенно те, которые ты стал петь после смерти своей подружки, — но, не знаю почему, я хочу слушать их без конца.
Я неуклюже глажу ее по спине. Солнце едва виднеется из-за деревьев. Последние лучи заходящего светила пронзают прохладный вечерний воздух. Поеживаясь от холода, я прикидываю, что делать дальше.
Меня выручает звук. Он доносится с того конца долины, который заслоняют два утеса, — низкий, рокочущий звук, который эхом отдается в ушах и от которого словно сотрясается земля. Нам доводилось слышать его в городе; помнится, мы радовались, что вокруг — стены, свет и люди. А сейчас мы — наедине с грохотом Ее колесницы.
Женщины поднимают визг, который перекрывает рокот и стук сердца, и исчезают в лесу. Что ж, они отыщут свою стоянку, наденут теплую одежду, разведут огромные костры, примут экстатики… Насчет того, что обычно следует за этим, ходят самые разные слухи.
Тракия хватает меня за левое запястье, чуть выше браслета, и тянет за собой.
— Пойдем со мной, Арфист! — умоляет она. Я вырываюсь и бегу вниз по склону — к дороге. Меня преследуют истошные вопли.
Солнце еще освещает вершины холмов, да и небо достаточно светлое, но в узкой, извилистой долине царит сумрак, который сгущается буквально на глазах. Я продираюсь сквозь кустарник, который цепляется за одежду, царапает мне ноги; смутно ощущаю, что становится все холоднее. Что касается окружающего мира, я воспринимаю лишь две вещи: грохот Ее колесницы и биение собственного пульса. Внутри меня — страх и радостное возбуждение, опьянение, которое, как ни странно, не притупляет, а обостряет все чувства, психеделия, которая сметает всякие барьеры, воздвигаемые сознанием в тщетной попытке справиться с потоком эмоций. Я словно выхожу из тела, превращаюсь в олицетворение цели. Не для того, чтобы успокоиться, а чтобы восславить Сущее, я снимаю арфу и обращаюсь к словам, написанным столетия назад и положенным мною на музыку.
«Трепещет лист, едва-едва
Поющей птахою задет,
Мерцают в памяти слова:
Она была, ее уж нет.
Вбирает озеро без края
Небесный бесконечный свет,
Но исчезает проблеск рая:
Она была, ее уж нет.
Пришла — как ранняя весна
Чредой стремительных примет
Сад отрешает ото сна — Она была, ее уж нет.
Как ангел на одно мгновенье
Влетел, а там — пропал и след,
Она осталась, как виденье
Со мной, когда ее уж нет.»
Я добегаю до подножия холма — и вижу Ее.
Колесница движется в полной темноте: радарам и инерционным направляющим свет не нужен. Стальной остов перемещается над землей на воздушной подушке со скоростью намного меньше той, с которой обычно ездят на своих транспортных средствах смертные. Говорят, что Темная Царица нарочно ездит так медленно — чтобы самой все заметить и узнать (и лучше подготовиться к разговору с УИС). Однако сейчас Она возвращается домой и не появится среди нас до весны; почему же Она не торопится?
Потому что смерти некуда торопиться? Я выхожу на середину дороги, и вдруг мне на ум приходят строки, гораздо более древние, чем те, которые я только что пропел. Я ударяю по струнам и пою, перекрывая голосом рокот двигателя:
«Я видел рай, я видел ад.
Но вот потух мой ясный взгляд,
Я чуть, увы, не лег костьми….
Timor mortis conturbat me.»
Меня заметили. Машина издает предупредительный сигнал. Я стою на месте. Если захочет, объедет: дорога достаточно широка; вдобавок, воздушная подушка позволяет передвигаться по сколь угодно пересеченной местности. Однако я рассчитываю — верю, — что Она заметит препятствие на пути, настроит свои приборы и сочтет, что я заслуживаю того, чтобы колесница остановилась. Кто в мире, которым управляет УИС, кто даже среди разведчиков, которых Она разослал по свету в поисках новых дан— ных, способен выйти в сумерках на пустынную дорогу и петь под аккомпанемент арфы?
«Уж в прошлом юные года.
А как я счастлив был тогда,
Надеждой светлою томим…
Timor mortis conturbat me.
Что ж, быстро старится юнец,
И явь мечтам кладет конец,
И остаемся мы одни…
Timor mortis conturbat me.
Нет вечного, увы, на свете.
Листву с дерев срывает ветер;
Как листья, мчатся наши дни…
Timor mortis conturbat me.»
Машина замедляет ход и опускается на землю рядом со мной. Ветер уносит вдаль последние аккорды арфы. Небо на западе приобретает багровый оттенок; на востоке оно совершенно черное, и на нем уже сверкают первые звезды. В долине царит сумрак, и я с трудом различаю, что происходит на расстоянии вытянутой руки.
Полог колесницы скользит назад, и я вижу Ее. Она стоит, горделиво выпрямившись; капюшон черного плаща напоминает сложенные крылья; лицо под капюшоном кажется белым пятном. Мне хорошо знакомы черты этого лица: я видел их не раз, при свете дня и на множестве картин. Однако сейчас они упорно не желают появляться перед моим мысленным взором. Резко очерченный профиль, бледные губы, иссиня-черные волосы, миндалевидные зеленые глаза… Слова, слова…
— Что тебе нужно? — спрашивает Она тихим, приятным голосом. Мне чудится или он и вправду слегка дрожит? — О чем ты поешь?
— Госпожа, — отвечаю я, сам поражаясь собственной смелости, — я хочу обратиться с просьбой.
— Почему ты не обратился ко мне, когда я была среди людей? Сейчас уже поздно, я возвращаюсь домой. Тебе придется подождать до весны.
— Госпожа, моя просьба не предназначена для чужих ушей.
Она пристально смотрит на меня. Неужели Ей страшно? ( Если так, то испугал Ее не я. Стоит сделать хотя бы резкое движение, как бронированная колесница тут же даст по мне залп . И даже если я сумею убить Темную Царицу — или ранить настолько серьезно, что не поможет никакая хемохирургия, — что с того? Она наверняка не боится смерти. Все люди носят на руках радиобраслеты, который в момент смерти испускают сигналы, что улавливаются танатическими станциями; таким образом, Крылатые Посланцы практически всегда успевают забрать освободившиеся души и переправить их в УИС.

Андерсон Пол Уильям - Певец => читать онлайн книгу далее