А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Кубрава Амиран

Старая шкатулка


 

На этой странице выложена электронная книга Старая шкатулка автора, которого зовут Кубрава Амиран. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Старая шкатулка или читать онлайн книгу Кубрава Амиран - Старая шкатулка без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Старая шкатулка равен 211.21 KB

Кубрава Амиран - Старая шкатулка => скачать бесплатно электронную книгу




Амиран Кубрава
Старая шкатулка

Об авторе:
КУБРАВА А. М.
Родился в 1938 году в Абхазской АССР. Окончил Краснодарский факультет Всесоюзного юридического заочного института. Работал следователем. Ныне – прокурор республики. В жанре детектива выступает впервые. Живет в г. Очамчира.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
В тот день было много работы. Я только что закончил расследование дела о хищениях на мясокомбинате, которое велось несколько месяцев и буквально измотало меня; каждый том – а их было около десятка – выглядел весьма внушительно.
Запищал селектор – вызывал шеф. Я едва не чертыхнулся – тащиться через два коридора и длиннющую лестницу не хотелось, но светящийся глазок селектора, казалось, бдительно следил и погас, когда я пообещал явиться.
Тут как раз заглянул Ахра Мукба – его недавно перевели в аппарат уголовного розыска МВД нашей республики.
– Меня вызвал твой шеф. Не знаешь, зачем? – Не садясь, он оперся рукой о край стола.
– Нет, – ответил я.
Он прошелся по кабинету. Я вообще редко видел его в форме, и сейчас он в штатском: плотная рубашка апаш с короткими рукавами, серые брюки и крепкие черные туфли…
Снова замигал-запищал селектор.
– Зураб, к тебе Мукба не заходил? – голос Владимира Багратовича показался усталым.
– Он здесь.
– Быстренько зайдите… с делом Лозинской.
Мы пошли по лестнице и коридорам.
На столе начальника, как обычно, царил невообразимый хаос. Было удивительно, как он умудряется отыскать нужное в груде писем, папок и деловых бумаг.
– Садитесь, – сказал Владимир Багратович, и его хмурое лицо немного разгладилось.
Характер шефа я изучил довольно хорошо. Он всегда любил повторять, что торопиться надо медленно. В особенно горячие минуты становился еще более неторопливым и медлительным, всем своим видом показывая, что одна минута ничего не решает, и, прежде чем ступить, нужно подумать над тем, куда направишь свой шаг…
– Несколько месяцев назад здесь, в Сухуми, у себя на квартире, убита старуха – больная одинокая женщина, – голос Владимира Багратовича стал строгим, – Делом этим уже занимались, но… Надежды на раскрытие мало, однако надо сделать все возможное. Понял?
– Да, – кивнул я.
– Знаю, будет трудно… Сколько дел сейчас у тебя? – спросил он.
– Три. И все сложные.
– Понимаю, но иного выхода нет, – развел он руками. – Может, утрешь нос кой-кому, а, Зураб Константиныч? – Неожиданно в его голосе послышались озорные нотки. Когда он в хорошем расположении духа, всегда величает меня по имени-отчеству.
– Понял вас… – сдержанно сказал я. Ахра сидел с невозмутимым лицом.
– Теперь обмозгуем, как нам поступать дальше, – Владимир Багратович посмотрел на него. – Твое руководство в курсе, так что немедленно подключайся… Знаю, вы с Зурабом дружили до перехода на работу в Сухуми. Надеюсь, эта дружба и сейчас вам поможет… Зураб, возьми бумагу, пиши. – Он протянул мне несколько чистых листов.
Около двух часов мы занимались составлением плана следственных и розыскных мероприятий, стараясь учесть почти все.
Шеф сказал, что дело на особом контроле в прокуратуре Грузии и отпустил нас, пожелав успеха.
Я дважды добросовестно прочитал все от корки до корки, и наконец, чего греха таить, подумал: проведу-ка несколько следственных действий и – в долгий ящик; мало ли таких безнадежных дел пылятся в бездонных архивах?
ГЛАВА ВТОРАЯ
Преступление, если оно не раскрыто, как книга, из которой вырвано много страниц, причем именно тех, где повествуется о самом главном. Задача следствия состоит в том, чтобы восстановить их в первоначальном виде.
Несколько дней мы с Ахрой были словно в тумане. Следуя советам Владимира Багратовича, я начал все сызнова.
Часть свидетелей вызвал в прокуратуру и тщательно их допросил, а с некоторыми, и особенно с соседями Лозинской, решил побеседовать в домашней обстановке.
Одним из тех, кому я нанес визит, был Борис Исаакович Дорфман – сосед Лозинской по лестничной площадке, который первым сообщил в милицию, что старуха уже два дня не выходит из квартиры, после чего была взломана дверь и обнаружена убитая.
Квартира Дорфмана была ухоженной.
На столе, застеленном цветастой скатертью, я заметил открытую и перевернутую переплетом вверх книгу. Сам Дорфман в старомодных очках с металлической дужкой приветливо поднялся мне навстречу.
Когда я попросил рассказать по порядку все, что он видел в день обнаружения трупа, Дорфман удивился:
– Я уже говорил одному молодому человеку обо всем этом. Зачем повторяться? Там ведь все записано… – И он кивнул на папку с делом, которую я положил на стол перед собой.
– Повторение хорошо не только в учении, Борис Исаакович. – Я развел руками, давая понять, что задал далеко не праздный вопрос.
– Раз так, придется рассказать, вернуться к тому дню, – картаво произнес Дорфман и вздохнул, посмотрев на меня глубоко посаженными печальными глазами. – Мадам Лозинская, – он так и сказал «мадам», – имела привычку спускаться каждый вечер во двор нашего дома и сидеть допоздна на скамейке под большим платаном… А я уже два вечера ее не видел и почувствовал неладное – старый человек все-таки! Поэтому счел своим долгом подойти к ее двери и постучать, но мадам не подавала голоса… Она часто болела, и я подумал, а не отправилась ли она в лучший мир? Но тогда, конечно, не предполагал, что на самом деле ее отправили туда насильно… – весьма витиевато выразился он. – Ненавижу насилие в любом его проявлении, – чуть не вскричал он, и долго еще рассуждал об этом.
– Что же в конце концов было дальше? – спросил я, потеряв терпение: Дорфман, начав рассуждать о насилии, чуть не дошел до еврейских погромов, хотя его тогда еще не было на свете. По анкетным данным я знал, что он – родом из Одессы и через год ему исполнится шестьдесят пять.
– Мне снова станет плохо, – жалко наморщил он свое, и без того иссеченное морщинами, испитое лицо. – Ведь я тоже часто болею. Пусть лучше жена расскажет, у нее сердце крепче.
– Дойдет и до нее очередь, Борис Исаакович, но сперва расскажите вы, – сказал я жестоко, потому что иного выхода не видел: времени было в обрез.
– Ох, тяжко быть свидетелем! – протяжно проговорил он. – Я всю жизнь избегал стрессов, как сейчас модно говорить, и вот – подарок судьбы!.. Мадам не могла спокойно умереть. – В его голосе послышалась откровенная неприязнь. – У нее была беспокойная жизнь, и конец наступил такой же… О жизни мадам можно написать целый роман. Память у нее была – боже мой! – Он все старался увильнуть в сторону.
– А у вас? – невинно намекнул я.
– Ах, да, понял вас, прекрасно понял! – воскликнул Дорфман. – Но я не знаю, что вас интересует… – с детской непосредственностью добавил он.
– Все, что было в тот день.
– Что было? Пришли милиционеры и взломали дверь, – буднично проговорил он. – А потом – ужас! – всплеснул он руками, чуть не смахнув очки со стола, и умолк.
– Кто вызвал милицию?
– Моя жена… По телефону. Знаете, видя, что мадам не отзывается, я нутром почувствовал, что тут что-то не так, и сразу позвал жену, а она мне и говорит: «Боря, не поднимай шума… Мадам Натали может сильно рассердиться!» Я же говорю ей: «Когда ты видела ее в последний раз?» А она: «Два дня назад». Я и спрашиваю: «Может ли старая женщина находиться в квартире два дня, не выходя из нее? Да и дверь у нее заперта!» Лишь после этого жена догадалась позвонить в милицию. – Дорфман осуждающе поджал губы и передвинул очки на столе.
– Почему вы сами не позвонили? – машинально спросил я.
– Я все надеялся, что она отзовется, и не переставал стучать, – объяснил он.
– Что вы увидели, зайдя в квартиру Лозинской после взлома двери? – Я как бы насильно заводил Дорфмана туда.
– Знаете, я никак не хочу вспоминать вновь то, что видели мои глаза! – Дорфман словно тащил на гору тяжелый камень, даже бисеринки пота появились на морщинистом лбу и лысине. – Неужели вам это так необходимо? – чуть капризно произнес он, а я молча кивнул. – Ну ладно… – с обреченным видом решился он. – Мадам лежала в непристойной позе на полу, и сперва я не понял в чем дело, пока не увидел кровь… – Мне показалось, что Дорфман вздрогнул. – Поняв, что она убита, я подумал: а стоило ли ударять ее тяжелым предметом? Ведь она была так слаба… – В его голосе прозвучало сострадание.
– Откуда вы узнали, чем она была убита?
– И слепой бы заметил, что ее… били по голове, – строго произнес Дорфман.
Я сразу вспомнил, что орудие убийства найдено не было: по всей вероятности, его унес преступник, больше некому.
– Что вы еще заметили в квартире?
– Первозданный хаос… – Дорфман осторожно кашлянул в кулак. – Мадам была такая аккуратная, а тут как будто пронеслось не что ужасное – ураган, тайфун, цунами…
– Вы захаживали к ней?
– О, сколько раз!
– Разница между тем, что вы видели раньше, и в тот день?
– Громадная, – сразу ответил Дорфман.
– А точнее?
– Я уже сказал – хаос…
– Не заметили отсутствие каких-либо вещей? – спросил я, поняв, что ничего конкретного он мне сказать не собирается.
– Представьте себе – нет… Мне чуть не стало дурно, посему я предпочел ретироваться, и квартиру осматривали без меня… Как и бренные останки мадам… Я избегаю сильных ощущений, уже говорил вам об этом.
– У Лозинской имелись какие-нибудь ценности?
– Не смешите публику, молодой человек! – На аскетическом лице Дорфмана появилась слабая улыбка. – Какие ценности, что вы говорите? Мадам жила на жалкую пенсию и чуть не побиралась… Она, вы, наверное, уже знаете, долго работала машинисткой где-то и пенсию получала мизерную… Иногда мадам горько шутила, что скоро, если не протянет ноги, то пойдет по миру с протянутой рукой… Каламбур не мой, а ее, – серьезно сказал Дорфман, заметив мой взгляд. – Я придерживаюсь принципа древних римлян – о мертвых – или хорошо, или – ничего… Вы, конечно, сейчас подумали, что…
– Об эмоциях будем говорить потом, Борис Исаакович, – нетерпеливо махнул я рукой. – Вам известно что-нибудь о ее прежней жизни?
– Ничего, – быстро ответил Дорфман.
Неслышно отворилась дверь, и на пороге возникла жена Дорфмана. Она выглядела гораздо моложе мужа и, видимо, сильно увлекалась косметикой: лицо у нее было какое-то лаковое.
– Боря, – сказала она полушепотом, – ты не устал? Тебе сейчас нужно принимать лекарства, а ты сидишь… Мне вечно приходится напоминать, да и по больницам надоело ходить.
– Но я же, Верочка, не по своей воле тут расселся? Вот молодой человек что-то хочет узнать у меня, поэтому я и сижу. – В его голосе послышалось недовольство.
– Вы можете отпустить его на минуточку? – Лаковое лицо мадам Дорфман (по только что усвоенной манере мужа я мысленно стал называть ее так) повернулось ко мне. – Он примет лекарства, и тут же вернется… Ну пожалуйста!
– Бога ради, – учтиво произнес я и спросил: – А где у вас можно покурить?
– Курите здесь, – милостиво разрешили она и, пододвинув пепельницу, вывела мужа в соседнюю комнату… Только сейчас я понял, что допустил оплошность: нельзя было так легко отпускать Дорфмана, пусть бы он принимал лекарства при мне. Но сожалеть уже было поздно, и я, чертыхнувшись, закурил сигарету, рассеянно глядя перед собой…
Снова неслышно отворилась дверь. Дорфман, мягко ступая шлепанцами, прошел к стулу и медленно, опираясь ладонями о колени, опустился на него.
– Ну что ж, Борис Исаакович, – начал со вздохом я, – вернемся к нашим баранам…
– Я ничего не знаю и знать не хочу, – заговорил он вдруг отчужденно. – Сосуд моей памяти пуст, молодой человек, и ничего в нем нет, до самого донышка.
Образная речь мне нравится, но сейчас вызвала лишь раздражение. Я окончательно убедился, что, отпустив Дорфмана, совершил элементарную ошибку. Мадам Дорфман дала, конечно, мужу снадобья, но в то же время наверняка внушила, что он должен быть осторожен в словах. Я не тешил себя надеждой, будто Дорфман знает нечто существенное, незамеченное следствием, но предполагал услышать кое-что новое. Не за тем же я сюда пришел, чтобы выслушивать пустую болтовню!
– Что с вами, Борис Исаакович? – укоризненно, но мягко спросил я. – Ваши капризы сейчас ни к чему. Вы будете отвечать на все мои вопросы… Договорились? – закончил я уже жестче.
– Воля ваша, – покорно согласился он, поняв, очевидно, что так легко от меня не отделается.
– С кем общалась Лозинская? – Я задал этот вопрос, не глядя на него.
– Она была затворницей, – неохотно ответил Дорфман. – Есть одна древняя старуха, которая общалась с мадам, но та сейчас прикована к постели и, кажется, при смерти…
– Кто она и где живет? – Не нужно было задавать такого вопроса: Дорфман – старая, хитрая бестия – сразу понял, что следствие еще не вышло из тьмы на свет,
– Как? Вы не знаете, кто она такая? – Во взгляде и тоне его читалось откровенное осуждение. – После убийства прошло так много времени, и вы ее до сих пор не установили? Чудеса в решете! – совсем по-детски воскликнул он.
Я почувствовал, что краснею от стыда. Вот сиди теперь и отдувайся за тех, кто начинал следствие. Сейчас все камни будут лететь в меня. Но и я тоже хорош, не нашел ничего умнее, чем задавать глупые вопросы! Я не стал объяснять Дорфману, что только начал расследование и довольно естественно произнес:
– Старуха нами установлена. Я хотел узнать о ней кое-что еще.
Моя ложь была шита белыми нитками, и Дорфман это сразу понял.
– К сожалению, не знаю о ней ничего больше, чем сказал. Ни адреса, ни других данных… – В его голосе послышалось злорадство.
– Что было общего между Лозинской и Ганиевым? – я хотел перевести разговор на другое. Ганиев был наследником Лозинской: она завещала ему свое не такое уж богатое имущество незадолго до убийства. Завещание, оформленное в нотариальной конторе, было приобщено к делу.
– Ганиев – врач, и однажды спас мадам от верной смерти… Надеюсь, вы знаете, что она завещала ему все свое имущество? – по-лисьи спросил Дорфман, и я солидно кивнул, показывая, что не такой уж профан в этом деле. – Так вот, он ее спас… По крайней мере, она так говорила. В благодарность за это и составила завещание на его имя, потому что была одинока, как перст. – Вероятно, поняв, что у меня больше апломба, чем достоверных данных, Дорфман охотно стал делиться своими познаниями. – Мадам отказала Ганиеву все свое имущество, но какую-то ценную вещь утаила. – Я услышал такое, что лишь усилием воли сумел придать своему лицу равнодушный вид, – Ганиев об этом пронюхал, и у него состоялся крупный разговор с мадам… Мне стало известно, что эта вещица лежала в старой шкатулке с инкрустацией… Я в это не верю, но зачем же тогда должны были убить мадам?
– Как и от кого вам стало известно о… старой шкатулке?
– Из разговора между Ганиевым и мадам. Вернее, это была ссора.
– Причина?
– Кто же может это знать?!
– Ценная вещь была одна или их было несколько?
– И этого я не знаю! – вытянул руки ладонями вперед Дорфман. – Мадам была скрытной женщиной, а я не мог лезть к ней в душу… Назойливость – плохая черта характера, – наставительно заметил он.
– Почему вы раньше не говорили о шкатулке и ценной вещи?
– Но я не знаю, были ли они вообще! – живо возразил Дорфман. – Разве могу утверждать это, я же их не видел! Лучше раз увидеть, чем десять раз услышать… К тому же ваш предшественник мне такого вопроса не задавал! Он выпачкал мне краской руки и велел «поиграть на пианино», как он сказал…
– Где она хранила шкатулку? – последние его слова я проигнорировал.
– У себя в квартире. Где же еще может хранить ценные вещи старый человек?
– А где именно?
– Не знаю. Разве можно говорить о том, чего не знаешь?
– Но разговор же на эту тему был!
– Мало ли что! – дернул он плечом. – Вы Ганиева лучше спросите. Он уж точно знает, имела ли мадам драгоценности и где их хранила.
– Ганиева вы близко знали?
– Нет. Видел два-три раза у мадам. Перемолвились несколькими словами, на этом наше общение и закончилось. Слышал только, как уже говорил, перебранку между ними по поводу этой… эфемерной вещицы, Я даже удивился: откуда у мадам столько сил? Она – божий одуванчик, дунь и – улетит… Знаете, какая мысль пришла мне сейчас? – неожиданно спросил он.
– Какая?
– Мадам могла и выдумать, что у нее есть ценная вещь, чтобы еще больше привязать к себе Ганиева… Ах, да! – он ударил ладонью по колену. – Я же видел старую шкатулку во время той перебранки! Память сильно подводит, – предупредил он мой вопрос и добавил: – Но вот что лежало в шкатулке, не знаю…
– Больше она ни с кем не вела разговора о шкатулке и ее содержимом?
– Нет…
Мы еще говорили некоторое время, уточняя детали. Наконец я вынул из папки бланк протокола допроса свидетеля и стал записывать показания Дорфмана.
– Тяжкая у вас работа, – заметил он лукаво.
– Почему? – Я поднял голову.
– Все пишете, пишете и конца-краю не видно… А преступник-то еще не найден, а?
– Найдем мы его, Борис Исаакович, – сдержанно пообещал я.
– Тогда я первым пожму вам руку.
– Не удастся.
– Почему?
– Первыми пожмут мне руку товарищи, которые вместе со мной делают все возможное, чтобы это преступление не осталось нераскрытым, – сухо ответил я.
– А-а… Дай бог, дай бог, – с каким-то облегчением в голосе произнес он.
Мадам Дорфман – для протокола Вера Герасимовна – ничего нового не сообщила, и я подумал, что она держит язык за зубами покрепче, чем муж.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Вернувшись на работу, снова стал читать уголовное дело. Да, так и есть: этот старый лис о шкатулке не говорил ни слова. Игорь Филиппович Ганиев, правда, мельком упоминал о ней где-то в середине допроса, в основном же упорно твердил, что никаких ценностей у Лозинской не было, кроме разве нескольких редких книг, двух-трех икон, старомодного, хорошо сохранившегося комода и старинной горки из красного дерева. Были еще кой-какие мелочи, но на них не позарился бы даже старьевщик. Так и было записано рукой Ганиева.
Его я вызвал к себе к концу дня, когда почти все основные свидетели были допрошены.
Уже по первым фразам и жестам Игоря Филипповича было ясно, что человек он с гонором и немного чопорный. Ему, видите ли, не понравилось, что побеспокоили, – это было написано на его лице.
– Ничем помочь следствию не могу, – заявил он хмуро. – Если вы думаете, что я прельстился убогим имуществом Натальи Орестовны, то заблуждаетесь. Оно было бы моим и так, без кровопролития. – Его гладко выбритое, смуглое лицо порозовело.
– Раз на то пошло, вопросов будет несколько: где, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство? Какие взаимоотношения сложились между вами в дальнейшем?
– Меня познакомила с ней моя профессия. – Он помолчал немного, подвигался на стуле и продолжил: – Сделал ей ерундовую операцию… У нее была доброкачественная опухоль, а она вообразила, что я – светило в медицине! Я же всего-навсего заурядный хирург, коновал, отсекаю лишнее, и – все.
Я замечал, что иногда к самоунижению прибегают те, кто как раз мнит о себе высоко. Это, так сказать, оборотная сторона бравады и похвальбы.
– Что она нашла во мне такого, ума не приложу, – продолжал он в том же духе. – Чуть не молилась на меня…
И он стал рассказывать, как в дальнейшем, по настоянию Лозинской, невольно стал ее официальным наследником. При этом они с женой должны были обеспечивать уход за ней.
– Она попросила еще об одном: похоронить ее рядом с дочерью, а в изголовье своего гроба положить старинную шкатулку, хранившуюся у нее с давних пор. Бред какой-то…
– Она даже показала мне ее, – взгляд Ганиева стал чуть добрее. – Знаете, такая милая вещица, с инкрустацией… От Натальи Орестовны узнал, что делали ее французские резчики еще в восемнадцатом веке, и она досталась ей в наследство… Долго не знал, что в ней лежит, но однажды не выдержал, спросил… Наталья Орестовна страшно побледнела, и мне подумалось, а не связано ли это с какой-нибудь тайной? Знаете, в детстве начитался всякой ерунды. На самом деле оказалось совсем другое, но не менее интересное: в шкатулке хранились фамильные драгоценности Натальи Орестввны. Она голодала, холодала, но сохранила их в целости и сохранности, и решила унести в могилу после своей смерти…
– Почему?

Кубрава Амиран - Старая шкатулка => читать онлайн книгу далее