А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Ушла мужа навестить, до утра не жди, — опять соврала я.
Он лишь усмехнулся — мы как-то в красках рассказали ему, как мучили бедного Андрюшу.
— У тебя какой сегодня день?
— Тридцать седьмой, — тихо сказала я. — Антон, я умру?
— Думал я это сделать ровно на тридцать девятый, ну да делать нечего, — задумчиво сказал он. — Делать нечего… Проведем обряд над тобой сегодня. Ты готова доверять мне?
— Конечно, — нежно улыбнулась я.
— Тогда жди меня тут, я скоро вернусь. Никуда не уходи. Лариска скоро придет?
— Под утро.
— Точно? Она бы нам здорово помешала.
Я уверенно покачала головой. Лариска на тропе войны, и сейчас она явно наслаждается местью за отца. Да и сама она, уходя, сказала, чтобы сегодня ее рано не ждали.
— Тогда я поехал, Алёнушка.
И… он легко коснулся губами моего лба.
Он давно уже растворился в ночи, давно стихли его шаги, а я сидела на лавочке и недоверчиво вспоминала ощущение прикосновения его губ к моей коже.
«Такого не может быть, не может», — отрешенно думала я.
Только кожа горела там, где он ее поцеловал.
И он хотел, чтобы Лариски сегодня не было…
Интересно, что это за ритуал?
На могиле, около которой я сидела, стояла стопка с водкой, были разбросаны яички и пара помидор.
Я взяла стопку и пошла снова к кладбищенской ограде.
— Дед, — тихо позвала я, но он услышал.
— Чего опять?
— Слушай, у меня сегодня счастливый день. Вот, я ставлю у ограды стопку рюмки — захочешь, подойдешь и возьмешь. Сама я отойду, не бойся.
— С чего это такая милость? — подозрительно спросил он.
— Говорю же — счастливый день. Хочется, чтобы и другим было хорошо.
Он подождал, пока я отойду, ловко схватил стопку и тут же отпрыгнул. Понюхал, крякнул и выпил одним глотком.
— Ох, хоть и бесовка ты, а водка настоящая, да и вчера бормотуха хороша была, — блаженно зажмурился он. — Другие — то воды нальют да подманивают.
— Другие — это которые? — нахмурилась я.
— Бесовки, такие же как ты, — охотно пояснил он.
— Да с чего это я бесовка? — обиделась я.
— Ну а кто ж еще? — пробормотал он, улегся на лавочку и велел: — А теперь ступай, спать хочу.
— Ну и наглый же ты, дядя! — обиделась я. — Хоть бы поговорил со мной, что ли!
— Ты, бесовка, с дьяволом, хозяином своим разговаривай, а я честный христианин, — отрезал он.
— Эх вы, я к вам со всей душой…
— Да мне-то что? — зевнул он. — Все одно на сороковой день больше не встанешь.
— А вот и встану! — закричала я.
— Не встанешь, мертвячка! Думаешь, не знаю я, кто вы? Да только на сороковой день отлетит твоя душонка, и все, упокоишься ты наконец!
— Спорим, что встану?
— Да тут и спорить нечего. Знаешь, сколько вас тут таких было? И где они?
— Они ничего не знали, — убежденно сказала я. — А надо мной сейчас ритуал проведут, и буду я жить вечно!
— Дура баба, — осуждающе молвил он. — Сожжет тебя дьявол, душу отберет — и все дела.
— Сам дурак!
— Слушай, дай поспать?
— Ну и спи, — раздосадовано сказала я. — Спи! На сорок первый день встретимся!
— Не, я так быстро не умру, — донесся мне в спину скептичный голос.
Антон пришел примерно через полчаса.
— Заждалась? — ласково спросил он.
— Я тебя всегда жду, — просто ответила я.
Он внимательно посмотрел на меня, раскрыл молнию на сумке и достал двухлитровую бутылку из-под колы, полную тягучей красной жидкости:
— Это тебе.
— Спасибо, — бросила я на него признательный взгляд.
Он помнил, что я голодна. Он позаботился обо мне…
Я слишком много встречала в своей жизни мужчин, которые жаждали мной восхищаться, любить, носить на руках…
Но никто, никто из них не хотел обо мне заботиться.
Он сел рядом, и голова моя сама собой склонилась на его плечо.
— Алёнушка, девочка моя золотая, — шептал он и гладил меня по волосам. А я таяла под его лаской и жмурилась от счастья. — Знаешь, красивее тебя я еще никого не видел. Хотел бы я познакомиться с тобой, когда ты была живая, когда по твоим венам текла твоя собственная кровь и билось твое сердце. Я бы, наверно, женился на тебе, ей-богу. Просто для того, чтобы иметь эксклюзивное право на твое тело. Но, раз уж тело отдано смерти — ты отдашь мне свою душу? Мне одному?
— Да, — шепнула я с некоторым трудом. Губы отчего-то не хотели повиноваться.
— Спасибо тебе за этот бесценный дар, — серьезно сказал он и поцеловал мня в лоб. — Взамен я тебе подарю жизнь вечную.
А потом он взял меня на руки — и понес через кладбище. Я хотела спросить: «куда мы идем?», но губы не смогли шевельнуться. Я хотела поднять руку, чтобы обнять его а шею — но она так и осталась бессильно свисать вниз.
Я была в его руках как тряпичная кукла.
«Что это?», — с неким недоумением думала я. Впрочем, я доверяла Антону. И потому я нежилась в его руках и совсем не расстроилась, когда он зашел в березовую рощу за кладбищем, прошел два метра и оказался на поляне. Вернее, то была не поляна. Ровный, словно циркулем отмеченный круг был выжжен, усеян пеплом, а посредине него красовался огромный железный крест.
Увидев его, я лишь сонно удивилась — надо же, а мы с Лариской насквозь прочесали всю рощу, а пепелища так и не нашли.
Антон уложил меня прямо на пепел, склонился и, легко касаясь пальцами моего лица, прошептал:
— Само совершенство… Ну почему мы не встретились, когда ты была жива?
Я смотрела на его прекрасное лицо в лунном свете, и молча говорила ему то же самое.
Он лишь печально улыбнулся, словно услышал мои мысли.
И начал готовиться к обряду. Достал из сумки пачку соли, тщательно обсыпал ей края круга.
Ножом с деревянной ручкой начертал на пепелище шестиконечную звезду, и центром ее был крест. Он долго и старательно чертил в звезде какие-то символы, имена, буквы…
Наконец он подошел ко мне и осторожно, почти благоговейно начертал углем что-то на моем лбу, расстегнул платье спереди и добавил письмена и на груди.
«Нам никогда этого не повторить с Лариской», — беспокойно думала я. Никогда не подарить ему жизнь вечную. Ну да надеюсь, что когда он встанет, он сам научит нас, как провести ритуал. Ибо быть вечно живым — всяко лучше, чем через сорок дней навечно уснуть.
Подняв, он привязал меня к кресту.
Отошел, полюбовался делом своих рук и с печалью сказал:
— Ну почему, почему ты мертва? Я бы смог тебя полюбить…
«А я тебя давно люблю», — тихо улыбнулась я в душе.
— Нет, — покачал он головой. — Как же ты можешь меня любить, если твое сердце вырезано патологоанатомом?
«Душа-то при мне», — снова улыбнулась я.
— Ты подарила мне свою душу, Алёнушка. Так чем же ты можешь меня любить? У тебя ни души, ни сердца…
«Ты — сердце мое…», — медленно шепнула я про себя, и одновременно на меня начал накатывать ужас — он разложил около креста сухие ветки.
«Я что-то сделала не так??? — закричала я. — Антон, прости!!!»
— Прощай, — кивнул он, — Если бы ты выпила Ларискиного отца — ты бы прожила еще два дня. Прощай, Аленушка…
И он, закрыв глаза, зашептал на латыни — тягуче и плавно. Казалось — он молится неведомому богу. Но вот его голос поднялся выше и выше — и я обмерла. «Satanas», — вот кому он молился. И это было явно посерьезней игр тех мальчишек.
Я видела, как начал клубиться по земле черный туман, как нарастало напряжение, предчувствие чего-то ужасного. Или кого-то?
Внезапно, с ужасающей четкостью, я поняла, что сейчас будет. Меня сожгут. Принесут в жертву мое мертвое тело, и тогда Сатана получит мою еще неотлетевшую душу. Антон с радостью и благоговением передарит ее своему господину.
Вот такую вечную жизнь уготовил мне любимый.
Вернее — вечную смерть. Единственный способ убить мертвую — сжечь.
Я плакала — не слезами, кровью, глядя на его прекрасное и строгое лицо, когда он молился своему богу, призывая его. И сам он в этот момент был похож на Князя Тьмы — такой же нечеловечески красивый и бездушный.
А потом он поднял веки и наши глаза встретились.
— Я тебя люблю, — прошептал он и бросил на ветки соль, смешанную с заклятьем.
— Я тебя люблю, — повторил он громче, когда языки пламени занялись.
— Черт, как же я люблю тебя, — кричал он мне, разгоняя руками дым и вглядываясь в мое лицо…
— Гад, — буркнула Лариска и треснула ему по голове пустой коньячной бутылкой. Посмотрела на осевшее тело и осуждающе добавила: — А мне-то как пел под луной — «люблю, трамвай куплю», а сам!
«Осторожнее!», — отчаянно крикнула я ей, но она то ли не услышала мысленный зов, то ли не успела среагировать, но Антон сильным ударом ноги пнул ее и бедная Лариска полетела прямо в огонь, прокатилась по нему, и я поняла — есть Бог на свете: она затушила его своим телом. Девчонка заорала благим матом, вскочила, и, с бутылкой наперевес ринулась на Антона.
— Я тебя отучу девушек обманывать! — кричала она.
— Ату его, ату! — задиристо поддакивал знакомый голос.
Я скосила глаза — из кустов выглядывала знакомая кудлатая голова.
Антон стоял спокойно, ожидая Лариску, а когда она приблизилась, просто выставил вперед руку — и она замерла, словно нелепый манекен.
— Двух сожгут! — охнул бомж в кустах.
— Глупые девчонки, — с горечью сказал Антон. — Вы решили, что сами встали? Это я, я читал после погребения над вашими могилами заклятья. Это по моей воле вы встали. И что, вы плохо провели это время? Так бы вы лежали в своих гробах и гнили, а благодаря мне вы здорово повеселились — разве не так? Девочки, вы славно мне послужили, но теперь пришел черед последней вашей службы. Я дал вам жизнь после смерти — мне ее и забирать.
«Что он такое говорит?», — ошеломленно подумала Лариска.
«Правду», — устало ответила я. Да, похоже, Антон первый раз говорил правду…
«Но зачем ты Алёнишну сжигаешь?», — возмутилась она, глядя на Антона.
— Все равно на сороковой день душа ее отлетит и она станет бесполезна, — равнодушно ответил он. — И ты тоже. Так что есть смысл, пока не поздно, принести вас в жертву и отдать души Хозяину.
«Не могла его не бутылкой огреть, а чем-нибудь посущественнее, что б не встал?», — посетовала я.
«Извини, не сообразила», — раскаянно подумала Лариска.
— Продолжим, — сухо кивнул Антон, и снова полетела соль с заклятьями на ветки…
А сзади на его голову с размаху опустилась монтировка.
— И кончим, — сурово припечатал дядя Паша.
— Так его, гада, так! — подзуживал из кустов бомж. — Ты, брат, давай еще его пару раз приложи по темечку, что б наверняка. А то встанет — все пропадем.
— Не встанет, — спокойно ответила я. — Он мертв, и я могу говорить. Чары пропали.
— Да? — недоверчиво протянул бомж. — Не, я проверю.
И он, выбравшись из кустов, подкрался к Антону и схватил его за руку. Помял запястье, и наконец широко и истово перекрестился:
— Ну слава те, Господи, избавил нас от диавола!
— Меня кто-нибудь развяжет? — спросила я, меланхолично глядя на звезды. Только бы не видеть, как обнялись дядя Паша с Лариской, а то ведь зареву.
— Сейчас-сейчас, — снова забубнил бомж, подскочив к кресту и разбрасывая тлеющие уголья ногой. — Сейчас, терпи, девка!
Он, матерясь, неловко развязывал узлы, а невдалеке Лариска рыдала на груди у отца:
— Папочка, ты меня не бойся, я тебе никогда ничего плохого не сделаю.
— Да как ты могла подумать, что я дочку свою — и испугаюсь? Лариска, дочурка ты моя родная, что ж ты раньше ко мне не пришла?
— Да я думала, ты меня испугаешься…
— Глупая ты глупая… Это сколько у нас с тобой осталось? Шесть дней?
— Да.
— Ну вот и славно, вот и славно, доченька. Хоть проведем их с толком, верно?
— Папочка, а как ты догадался?
— Ну, знаешь, когда к тебе ночью приходит умершая девчонка и говорит, что тебя знает — тут и идиот поймет, что к чему! Так что я сегодня хлебнул для храбрости да пошел к тебе в гости.
— Так вы знали, что я мертвая? — вскричала я.
— Конечно, — кивнул он, обернувшись ко мне. — Королева красоты — фигура публичная и заметная.
— А почему пустили в дом? — растерялась я.
— Да выпить не с кем было, — честно признался он, и мы все дружно засмеялись.
— Слушайте, хорош ржать, — сурово оборвал наше веселье бомж. — Давайте-ка убираться отседова, место больно нехорошее.
— Точно, — поддержала его Лариска, да и я кивнула.
И мы все дружно поехали к дяде Паше. До рассвета пили коньяк, горланили неприличные песни и были абсолютно счастливы. И ни разу, ни разу я не вспомнила о неправдоподобно — прекрасном парне, что остался лежать на пепелище с проломленной головой.
Спать мы с Лариской улеглись в просторной ванной — единственной комнате без окон. Натаскали туда матрасов, одеял, подушек — в общем, спали мы в эту ночь как люди. Живые люди. В постелях, а не в гробу.
Перед сном я долго ворочалась, прежде чем задала вопрос:
— Слушай, а что, Антон тебе и правда про любовь говорил?
— Угу, — неохотно отозвалась она. — Ну не то что про любовь, но говорил что я красивая и все такое. Выглядело как ухаживание.
— Гад, — тяжело вздохнула я.
— Не то слово. Алён, мне не верится, что на третью ночь ты совсем умрешь…
Слова повисли между нами, и я, замерев, не знала что ответить…
— Ты со Звягинцевым разобралась? — наконец выдавила я.
— Да, — сухо ответила она. — И он даже любезно ответил на вопросы перед смертью. Оказывается, наш Антон принимал заказы на убийства людей. На мучительные убийства.
— То есть мы с тобой пахали, а он денежки лопатой греб? — возмутилась я.
— Именно. Дешевая покойницкая рабсила — именно так он нас воспринимал.
— Гад, — возмутилась я. — А нам даже ни разу по мороженке не купил!
— Да, задурил он нам голову, — печально согласилась она. — Нельзя мужчинам верить.
— Слышь, а ты как меня нашла-то на полянке? Мы ж тогда с тобой всю рощу облазили — а ее не нашли! А тут ты враз ее обнаружила.
— Да я от Звягинцева на кладбище как угорелая неслась — так хотелось тебе про Антона рассказать. Прибежала, все кладбище прошерстила — тебя нет! Ну я вспомнила, что ты опять наверно своего бомжа доканываешь, да и пошла к нему. А он мне — мол, дьявол увел твою подружку на пепелище, жечь будет. Я ему — да какое пепелище, мы тогда искали его, да не нашли. А он мне и говорит — мол, я трезвый тоже не вижу, а как приму на грудь — все как на ладони.
— Так вот, оказывается, отчего на пьяных мои штучки не действовали, — хмыкнула я.
— Не перебивай, — строго отозвалась Ларинцетти. — В общем, сбегала я в могилу за коньяком, папочкиным подарком, выпила чуток, да и пошли мы с бомжом тебя выручать.
— И он пошел? — поразилась я.
— Пошел. Сказал, что ты хоть и бесовка, а девка душевная, всегда ему наливала. Ну, приходим — а там такое…
— Удачно все сложилось, — кивнула я в темноту, словно она могла меня увидеть.
— Алён, — тихо сказала она. — Мы умрем? Ничего сделать нельзя?
— Давай подумаем об этом завтра, хорошо? — безмятежно ответила я, потому что не было у меня ответа.
И она мне поверила.
Глава девятая
«Налево пойдешь — от жены огребешь,
направо пойдешь — зарплату пропьешь»
Размышления прораба дяди Пети.
На следующую ночь мы с Лариской заперлись в ее комнате, повесили на дверь табличку «Не беспокоить» и принялись читать Новый Завет.
— Мы с тобой были подняты силой Сатаны, — сказала я перед этим подружке. — И как ты сама понимаешь, сказки про ад и рай — вовсе не сказки. Так что есть большая вероятность, что на сорок первый день мы очнемся в аду. Навсегда.
Она помолчала, осознавая мои слова, и наконец ее проняло.
— И что делать? — вскричала она.
— Если нас что и спасет — то только Господь в его милости.
— Да не, он злой, — помотала головой она. — У меня аборт был, он меня не простит, бросит в геену огненную — и все дела.
— Глупости, — покачала я головой. — Он — милостив и любит нас, грешных.
— Да ну, — усомнилась она.
— Единственный шанс, — припечатала я и положила перед ней Новый Завет.
Она неохотно, вслед за мной, открыла книгу в простой бумажной обложке и вскоре затихла, увлекшись чтением.
А я читала и впитывала каждую строчку своим разумом. Душа моя трепетала от благоговения пред Божиим Словом, и поражалась мудрости каждой фразы.
«Ну почему, почему я не знала этого раньше», — с печалью думала я.
— Нашла, — наконец тихо сказала Лариска и прочитала: — «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».
— Здорово, — медленно отозвалась я.
— Понимаешь? — вскинула она на меня глаза. — Апостол Павел говорит, что смерть не отлучила нас от Божьей любви!
— Идем, — решительно поднялась я.
— Куда?
— В церковь. Каяться и молиться о прощении. И, если Господь милостив и Апостол не наврал…
— Ночь ведь…
— На нашем кладбище есть церковь, — напомнила я. — И священник живет при ней, если что — разбудим.
— Но ведь мы не войдем! Мы не сможем войти на освященную территорию!
— Войдем, — уверенно сказала я и пошла искать дядю Пашу.
Он сидел в кабинете, энергичный и такой не похожий на того алкаша, каким предстал предо мной в первый раз. То, что он увидел дочь — словно вдохнуло в него жизнь.
— Ну, вы вышли из подполья? — поприветствовал он меня.
Я села и коротко обрисовала ситуацию.
— Здраво, — одобрил он этот план. — Я хоть и прожил всю жизнь неверующим, да только в последнее время тоже думаю — покреститься надобно. Что ж, коль так — поехали, отвезу вас.
Мы все молчали, пока ехали на кладбище. Не то что сказать нечего было — мы все были слегка растеряны от этой неправдоподобно—дикой ситуации. Покойники, некроманты, и две развилки впереди — Господь Бог и Сатана.
Перед кладбищенскими воротами мы с Лариской помедлили, переглянулись, и решительно шагнули. Дикая боль тут же обожгла нас, мы отскочили, постанывая от ожогов.
— Ну я же говорила! — заныла Лариска.
— Ни смерть, ни жизнь, — медленно процитировала я, — ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.
Я читала эти слова по памяти, истово веруя в каждую букву, и смело шагнула на освященную землю. И она позволила мне это. Ничто не препятствовало на этот раз.
— Поверь в Господа — и пройдешь, — строго велела я подружке с той стороны.
И она, закрыв глаза и что-то тихо шепча, шагнула в ворота.
— Ну вот видишь, — улыбнулась я. — Мы на правильном пути.
Когда мы дошли до церкви, священник уже был там. Он сонно моргал и неодобрительно смотрел на дядю Пашу, поднявшего его.
— Ну, что за пожар-то? — брюзжал он.
Рассохшаяся половица скрипнула под Лариской, он обернулся на звук, и осекся.
— Бесовки, — прошептал он, стремительно бледнея.
— Батюшка, — смиренно сказала я. — Простите, что напугали. Но, пожалуйста, исполните свой долг.
— Какой? — пробормотал он, все так же в ужасе глядя на нас.
— Мы умерли без покаяния, — пожала я плечами. — И подняты из могилы силой Сатаны. Только теперь мы хотим к Господу, Богу нашему. Возможно ль это?
— Ты же самоубийца, помню я твои похороны, — дрожащим голосом сказал он. — Ты проклята перед Богом!
— Не фарисействуй, отче, — устало сказала я. — Где в Библии сказано это? Ткни пальчиком!
— Диаволовы речи! — отшатнулся он.
— Нет, отче, — покачала я головой. — Мы пришли сегодня, потому что прочитали в послании к Римлянам, «что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем». Понимаешь, отче? В этом наша надежда. Не отвергай нас, коль Господь нас не отвергнул.
— Пожалуйста, — умоляюще сказала Лариска.
— Во имя Христа, — уронила я.
— Господь блудницу простил, кто ты такой, чтобы их отвергать? — негромко, но веско сказал молчавший до того дядя Паша.
Старичок беспомощно посмотрел на нас и спросил:
— Так я не пойму: что вы хотите? Соборовать вас? Отпеть?
— Крестить! — твердо ответила я. — Крестить во едино тело Христово.
— Мертвых не крестят, — робко возразил он.
— Мертвые и не ходят, — указала я, и он сдался.
1 2 3 4 5 6 7 8 9