А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В шесть утра Катина отправилась за молоком и свежими булочками. Он как раз вышел из-под душа и завязывал пояс халата, когда с улицы донесся визг тормозов, а затем – глухой удар. Микали бросился к окну. Катина лежала в кювете, раскинув руки и ноги. Булочки рассыпались по мостовой. Грузовой „ситроен", сбивший ее, быстро уезжал задним ходом. На мгновение перед Джоном мелькнуло лицо водителя, а потом машина свернула за угол и исчезла.
Няня умерла не сразу, и несколько оставшихся ей часов жизни Микали провел в больнице рядом с ней, ни на миг не выпуская ее руку, даже тогда, когда смерть свела судорогой ее пальцы. Полицейские выглядели смущенными. К сожалению, авария произошла в отсутствие свидетелей, что затрудняло расследование, но они, конечно же, обещали сделать все, что от них зависело.
Нельзя сказать, что их обещания имели какое-нибудь значение, ибо Микали хорошо знал водителя грузовика. Клод Галле, грубый и примитивный тип, владел маленьким гаражом у реки, где, кроме него, работало еще два механика.
Джон мог бы поделиться информацией с полицией, но промолчал. Он сам разберется в своих личных делах. Его предки прекрасно его поняли бы, ибо на Гидре на протяжении многих веков вендетта оставалась священным понятием. Мужчина, не отомстивший за зло, причиненное его близким, становился изгоем.
И все же тут было что-то еще. Как объяснить то странное, холодное возбуждение, которое охватило все его существо, когда в шесть часов вечера того же дня он ждал, притаившись в тени, напротив гаража?
В полседьмого вышли оба механика. Джон выждал еще пять минут, а затем перешел дорогу. Двойные ворота не запирались на ночь. За ними, радиатором к улице, стоял „ситроен", позади крутой бетонный спуск вел в подземное помещение.
Галле работал за верстаком около стены. Микали опустил руку в карман плаща, крепко сжал рукоятку кухонного ножа, и вдруг понял, что есть более простой способ совершить задуманное. К тому же более поэтичный.
Он юркнул в кабину „ситроена", затянутой в перчатку рукой включил нейтральную передачу и снял машину с тормоза. Автомобиль начал медленно набирать скорость. Галле, как всегда полупьяный, почувствовал неладное только в последний миг и с криком повернулся за секунду до того, как трехтонный грузовик расплющил его о стену.
Но Месть не принесла удовлетворения, ибо Катина умерла, ушла навечно – как отец, которого он не знал, как мать, которая осталась в его сознании лишь смутным воспоминанием, как бабушка… Много часов подряд, едва ли что понимая, Джон бродил под дождем, пока, наконец, ближе к полуночи, на набережной его не окликнула проститутка.
Ей было сорок лет, а на вид – еще больше. Поэтому она не стала зажигать яркий свет, когда они пришли в ее квартиру. Впрочем, то была излишняя предосторожность. Джон Микали и так с трудом различал границы реальности. Кроме того, он еще ни разу в жизни не имел дела с женщиной, что сразу же стало ясно по его неловкой возне. И она с ласковой нежностью, какую женщины подобного рода часто выказывают в аналогичных ситуациях, посвятила его в таинство любви – на удивление быстро и умело.
Джон оказался способным учеником, и со сдержанной яростью овладел женщиной дважды, заставив ее впервые за много лет испытать оргазм и со стоном молить о соитии еще и еще. Позже, когда она заснула, Джон, глядя в темноту, с удивлением думал о той силе, которой он, оказывается, обладал и которая могла заставить женщину вести себя подобным образом. Странно, но происшедшее, вопреки ожиданиям, не произвело на него большого впечатления.
А потом он снова шел по улицам навстречу рассвету и никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким. Наконец он добрел до центрального рынка, где уже вовсю кипела жизнь. Рабочие разгружали тяжелые фургоны с товарами из разных уголков страны, но Джону казалось, что они двигаются медленно, словно под слоем воды, или что он явился с другой планеты.
Заказав чаю в круглосуточном кафе, Джон долго сидел – у окна и курил, затем взгляд его упал на лицо, смотрящее с обложки журнала на стойке. Худощавая, жилистая фигура в камуфляже. Загорелая кожа, ничего не выражающие глаза, винтовка в согнутой руке.
Джон взял журнал. В статье говорилось о роли Иностранного легиона в алжирской войне, которая в те дни достигла своего апогея. Те, кого всего год или два назад по возвращении из Индокитая и вьетнамских лагерей для военнопленных забрасывали камнями докеры Марселя, снова сражались за Францию в грязной и бессмысленной бойне. „Мужчины, лишенные надежд", – так называл их автор статьи. Мужчины, которым некуда податься. На другой странице он нашел фотографию еще одного легионера, полусидящего на растяжке, с обмотанной кровавыми бинтами грудью. Бритая голова, впавшие щеки, измученное болью лицо и глаза, устремленью в бездну одиночества. Микали показалось, что он видит собственный портрет. Он захлопнул журнал, аккуратно вернул его на стойку и всеми легкими втянул воздух, чтобы остановить дрожь в руках. Что-то щелкнуло у него в голове. Мир вокруг вновь наполнился звуками. Джон увидел царящую кругом утреннюю суету. Жизнь бурлила, но он уже смотрел на происходящее словно бы со стороны. Впрочем, он всегда стоял в стороне. Боже, как же он замерз!
Джон поднялся, вышел из кафе и быстро зашагал по улице, глубоко засунув руки в карманы.
Домой он вернулся в шесть утра. Квартира показалась ему серой, пустой и безжизненной. Крышка рояля оставалась открытой, ноты по-прежнему стояли на пюпитре. Он пропустил экзамен, но это теперь не имело никакого значения. Джон сел за рояль и медленно, с огромным чувством заиграл неотвязно звучавшую в голове „Пастораль" Гровлеца, которую играл в день похорон бабушки в Нью-Йорке, когда приехал Димитрос Микали.
Когда замолкли последние звуки музыки, он закрыл инструмент, встал, подошел к бюро и достал оба свои паспорта: греческий и американский, ибо имел двойное гражданство. Затем, бросив прощальный взгляд на комнату, вышел.
Было семь часов. Джон сел в метро в сторону Венсена, откуда быстрым шагом двинулся в Старый форт, в пункт вербовки Иностранного легиона. К полудню он уже сдал паспорта, удостоверяющие его личность и возраст, прошел тщательное медицинское обследование и подписал контракт, согласно которому обязывался провести пять лет в самой знаменитой армии мира.
На следующий день в три часа дня в обществе трех испанцев, бельгийца и восьми немцев Джон мчался поездом в Марсель, в Форт Святого Николая. А еще десять дней спустя вместе с полуторастами другими рекрутами, а также французскими солдатами, служащими в Алжире и Марокко, отплыл из Марселя в Оран.
20 марта Джон прибыл к месту назначения – в Сиди-Бель-Аббес, бывший вот уже почти сто лет центром деятельности Иностранного легиона. Дисциплина в лагере была железной, подготовка – эффективной до жестокости и направлена на выполнение одной-единственной задачи: производить непревзойденных бойцов. Микали с яростной энергией окунулся в учебу, чем сразу же привлек к себе внимание начальства.
После нескольких недель в Сиди-Бель-Аббес его вызвали во Второе бюро и в присутствии капитана вручили письмо от деда, узнавшего о его местонахождении, с просьбой передумать, пока не поздно.
Микали уверил капитана, что вполне доволен своим нынешним положением, и получил совет ответить деду соответствующим образом, что он и проделал тут же, в присутствии капитана.
За полгода он совершил двадцать четыре прыжка с парашютом, научился обращаться со всеми видами современного оружия и достиг такой физической мощи, которая раньше показалась бы ему немыслимой. Из Джона получился прекрасный стрелок как из винтовки, так и из пистолета, а в умении вести рукопашный бой ему не было равных в подразделении, что обеспечило ему искреннее уважение сослуживцев.
Пил он мало и посещал городской бордель лишь от случая к случаю, однако тамошние девицы все до единой без устали добивались его расположения – что, впрочем, давно уже перестало его удивлять и хоть сколько-нибудь волновать.
Джон получил чин младшего капрала еще до первого боя, случившегося в октябре 1960 года, когда их полк выдвинулся в Ракийские горы, чтобы атаковать крупную группировку феллахов, в течение нескольких месяцев удерживавших контроль над окружающей местностью.
Около восьмидесяти повстанцев закрепились на вершине неприступной горы. Полк предпринял лобовую атаку, самоубийственную лишь на первый взгляд, ибо в критический момент сражения третья рота, в составе которой находился Микали, высадилась с вертолета на головы оборонявшимся. Последовала кровавая рукопашная схватка, в которой Микали отличился, уничтожив пулеметное гнездо, стоившее жизни более чем двадцати легионерам и в какой-то момент угрожавшее успеху всей операции.
Позже, когда он сидел на камне и перевязывал бинтом из индивидуального пакета рану на правой руке, мимо, нетвердо держась на ногах и заливаясь безумным смехом, прошел какой-то испанец. Он тащил за волосы две головы. Раздался выстрел, и испанец с криком рухнул лицом вниз. Микали схватился за автомат и с разворота одной рукой скосил очередью двух феллахов, поднявшихся неподалеку от него из-за горы трупов.
Еще пару минут он стоял и ждал на склоне холма, но, не заметив более признаков жизни, уселся, зубами затянул потуже бинт и закурил сигарету.
Целый год Джон дрался в Алжире: на городских улицах, трижды ночью десантировался с парашютом в горы для неожиданной атаки на лагеря мятежников, многократно выходил из неприятельских засад.
К марту 1962 года его произвели в старшие капралы, мундир украсился ленточкой за ранение и „Военной медалью". Он перешел в разряд ветеранов, то есть тех легионеров, кто мог продержаться месяц, бодрствуя по двадцать часов в сутки, и в случае необходимости сделать тридцатимильный марш-бросок с полной выкладкой. Ему доводилось убивать мужчин, женщин и даже детей, так что смерть перестала таить от него свои секреты.
После награждения Джона на некоторое время отозвали из района боевых действий и отправили в Кефи, в школу партизанской войны, где он узнал все о взрывчатых веществах: динамите, тринитротолуоле и пластиковых бомбах, а также десятки способов установки мин-ловушек.
1 июля, по окончании курса, Миколи возвращался в свой полк на попутном грузовике. Когда они проезжали через деревушку Касфа, тридцать килограммов взрывчатки с дистанционным взрывателем разнесли грузовик пополам. Придя в себя, Микали увидел, что стоит на четвереньках посреди деревенской площади. Каким-то чудом он остался жив. Едва он попытался встать, как раздалась автоматная очередь, две пули поразили его грудь.
С того места, где он лежал, Джон увидел, как водитель грузовика слабо пошевельнулся по другую сторону горящего автомобиля. Четверо до зубов вооруженных мужчин подошли к несчастному и со смехом окружили его. Микали не мог разобрать, что именно они там делали, но раненый начал кричать. А потом прогремел выстрел.
Мужчины повернулись в сторону Микали, который с трудом сел, припав спиной к деревенскому колодцу. Рука его была засунута под сочащуюся кровью пятнистую куртку.
– Несладко, верно? – по-французски спросил главарь. Лезвие ножа в его руке было красным от крови.
– Случается и похуже, – ответил Микали и улыбнулся, впервые со дня смерти Катины.
Его рука молниеносно выскользнула из-под куртки, а с ней – „смит-вессон магнум", купленный им несколько месяцев назад на черном рынке в Алжире. Первая пуля разнесла череп главаря, вторая угодила одному из его подручных между глаз. Третий мятежник еще только поднимал винтовку, когда Микали всадил ему два заряда в живот. Четвертый в ужасе бросил оружие и пустился наутек. Последними двумя выстрелами Микали раздробил ему позвоночник, и мужчина ничком рухнул в горящий грузовик.
Сквозь дым Микали видел, как жители деревни боязливо выходят из домов. Опустошив барабан револьвера, он с трудом достал из кармана горсть патронов и тщательно перезарядил оружие. Тот, кого он ранил в живот, застонал и попытался приподняться. Микали добил его выстрелом в голову. Затем снял берет, прижал его к ране, пытаясь остановить кровь, и принялся ждать с револьвером наготове, бросая молчаливый вызов обитателям деревни.
Он все еще сидел спиной к колодцу, в полном сознании, окруженный только мертвыми, когда часом позже его обнаружил патруль Иностранного легиона.
По иронии судьбы на следующий день, 2 июля, в День независимости, семилетняя война подошла к концу. Микали доставили на самолете во Францию и в парижском военном госпитале сделали сложнейшую операцию. А 27 июля его наградили крестом „За воинскую доблесть". На следующий день приехал его дед. Старику уже исполнилось семьдесят лет, но он по-прежнему выглядел бодрым и здоровым. Некоторое время он молча сидел рядом с кроватью внука и разглядывал награду, а затем осторожно произнес:
– Я переговорил с начальством. Поскольку тебе еще нет двадцати одного года, я, возможно, сумею добиться твоего увольнения.
– Знаю.
И тут дед повторил фразу, сказанную им летним афинским вечером почти три года назад:
– Похоже, ты все-таки решил вернуться в мир живых?
– Почему бы и нет? – ответил Микали. – Там гораздо интереснее, чем в мире мертвых. Мне ли не знать?
Он получил впечатляющего вида удостоверение, подтверждавшее, что старший капрал Джон Микали отслужил два года с доблестью и честью и вышел в отставку по состоянию здоровья.
В общем-то, сведения эти не слишком грешили против истины. Две пули в грудь серьезно повредили левое легкое, и Джону пришлось лечь на операцию в лондонскую клинику. Потом он вернулся в Грецию, но не в Афины, а на Гидру – на виллу под Молосом, что располагалась на выступающем далеко в море мысу и была окружена горами и сосновыми лесами. То было дикое, забытое Богом место, куда по суше возможно добраться либо на муле, либо пешком.
Хозяйство вела пожилая супружеская пара, которая жила в домике на берегу залива, возле пирса. Старый Константин на своей лодке подвозил, по мере необходимости, припасы из города, следил за порядком в усадьбе, обеспечивал виллу питьевой водой и присматривал за генератором. Его жена выполняла обязанности домоправительницы и поварихи.
В основном Джон жил один, за исключением тех редких случаев, когда к нему приезжал погостить дед. Тогда они сидели по вечерам перед камином, в котором с гудением пылали сосновые дрова, и часами беседовали на самые разные темы: об искусстве, литературе, музыке, даже о политике, хотя младший Микали ею совершенно не интересовался.
Вот только об Алжире они не говорили никогда. Старый джентльмен не задавал вопросов, а его внук предпочитал не возвращаться к минувшему. Как будто ничего и не было. Ни разу за прошедшие два года он не прикоснулся к клавишам рояля, но теперь снова начал играть, и на протяжении девяти месяцев, пока восстанавливал здоровье, музицировал все больше и больше.
Однажды, тихим июльским вечером 1963 года, во время очередного визита деда, Джон играл после обеда прелюдию и фугу ми бемоль мажор Баха – те самые, что исполнял в тот вечер, когда принял решение ехать в Париж.
Вокруг царила абсолютная тишина. За открытыми окнами террасы оранжево пламенело небо, освещенное лучами солнца, опускавшегося в море за лежавшей в миле от усадьбы островок Докос.
Старший Микали вздохнул.
– Итак, полагаю, ты снова готов в путь?
– Да, – ответил Джон, разминая пальцы. – Пора окончательно все выяснить.
На этот раз Джон выбрал Лондон, Королевский музыкальный колледж. Он снял квартиру на Аппер Гросвенер-стрит, неподалеку от Парк-лейн, что представлялось ему удобным, ибо рядом располагался Гайд-парк, где он пробегал по семь миль каждое утро независимо от погоды, не жалея себя. Старые привычки так просто не уходят. Вдобавок трижды в неделю он занимался в отличном гимнастическом зале.
Дух Легиона пропитал его до мозга костей, и ему не суждено было избавиться от него до конца жизни. Особенно ясно это стало дождливой полночью, когда на него напали двое юнцов.
Джон свернул в боковую улочку, отходящую от Гросвенор-сквер, и тут один из них схватил его сзади за шею, в то время как другой выскочил из-за забора, скрывавшего вход в подъезд. Правой ногой, заученным движением Микали ударил бандита в пах, а когда тот с криком сложился пополам, двинул его коленом в лицо. Второй нападавший так растерялся, что ослабил хватку. Микали вырвался, нанеся ему короткий удар локтем в челюсть. Раздался характерный треск ломающихся костей. Парень с воплем упал на колени. Микали перешагнул через его приятеля и быстро удалился под струями проливного дождя.
За три трудных года в колледже его репутация упрочилась. Он стал хорошим музыкантом, даже более того. Это знали все, и он тоже. Он не завел в колледже близких друзей. Не то чтобы его не любили. Наоборот, соученики находили Джона на редкость привлекательным, но он всегда держался немного отстраненно. Между ним и прочими существовал барьер, который, казалось, никто не мог преодолеть.
Женщин вокруг Джона вилось великое множество, но ни одной из них не удалось вызвать в нем хоть малейший проблеск интереса. Речь не шла о скрытой гомосексуальности – просто женские чары оставляли молодого человека равнодушным. Зато его чары действовали столь ошеломляюще, что сопутствовавшая ему слава сердцееда превзошла все границы. Что же касается музыки, то в год выпуска он получил золотую медаль.
Но этого ему было недостаточно. Честолюбие требовало своего. Джон отправился в Вену, где в течение года занимался у Гофмана. К лету 1967 года шлифовка мастерства закончилась, и Джон Микали почувствовал себя готовым…
В музыкальном мире существует старинная шутка, что попасть на сцену концертного зала гораздо труднее, чем удержаться на ней.
С помощью своего богатства Микали мог бы облегчить первые шаги карьеры: заплатить агенту, дабы тот арендовал хороший зал в Лондоне или Париже и организовал концерт, но гордость не позволила ему избрать такой путь. Судьбу следовало победить в честном бою. Она сама должна была признать в нем хозяина. А добиться этого можно только одним способом.
После коротких каникул в Греции Микали вернулся в Англию, в Йоркшир, чтобы принять участие в музыкальном фестивале в Лидсе – одном из наиболее важных фортепьянных состязаний в мире. Победа в нем незамедлительно обеспечивала славу и гарантировала контракты.
Джон занял третье место и получил приглашения от трех крупнейших агентств. Он ответил отказом, продолжал заниматься по четырнадцать часов в сутки в течение месяца в лондонской квартире, а в январе отправился на конкурс в Зальцбург. Там он одержал победу, оставив позади сорок восемь конкурентов из разных стран. Успех ему принесло исполнение Четвертого концерта для фортепьяно с оркестром Рахманинова – произведения, которому впоследствии предстояло стать его визитной карточкой.
На протяжении семи дней фестиваля дед находился рядом с Джоном, а потом, когда все закончилось, принес два бокала с шампанским на балкон, откуда смотрел на город его внук.
– Отныне весь мир у твоих ног. Тебя ждет слава. Интересно, что ты чувствуешь?
– Ничего, – ответил Джон Микали. Он отпил глоток ледяного шампанского и вдруг, неизвестно почему, перед его мысленным взором возникли четверо феллахов, со смехом приближающиеся к нему на фоне горящих обломков грузовика. – Я абсолютно ничего не чувствую.
Следующие два года темные глаза на бледном красивом лице смотрели с афиш в Лондоне, Париже, Риме, Нью-Йорке. Слава Джона росла. Газеты и журналы выжали все, что можно, из его двухгодичного пребывания в Легионе и боевых наград. В Греции он стал поистине национальным героем, его концерты в Афинах проходили на „ура".
В стране многое изменилось с тех пор, как к власти в результате военного переворота 1967 года пришли полковники, а король Константин бежал в Рим.
Димитросу Микали исполнилось семьдесят шесть, и он не выглядел ни на день моложе. Хотя его дом по вечерам по-прежнему гостеприимно распахивал двери, мало кто откликался на приглашения. Его сотрудничество с „Демократическим фронтом", чем дальше, тем больше, настраивало правительство против него, и его газету уже не раз закрывали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20