А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Считала это разумным. "Раз уж прозвища неизбежны, надо их держать под контролем, - решила я. - А еще спокойнее - сочинять самой!" Ты согласен? Я слушаю... Отвечай.
Дожидаясь моего ответа, она подошла к старинному зеркалу с паутинными трещинками и стала всматриваться в свою фигуру, в свое лицо.
- А почему вы моего дядю прозвали Горнистом?
В ее присутствии я второй раз произнес слово "дядя".
- Горнистом? Не потому, что он играл на горне. Нет... Слуха у него не было.
- Как у меня!
Мне хотелось чем-нибудь походить на дядю-героя.
- Иногда я хитрила, - созналась Екатерина Ильинична, все еще не отходя от зеркала. - Придумаю ученику прозвище, которому надо, так сказать, соответствовать, - и наблюдаю, как он, бедный, хочет до него дотянуться. Посвящаю тебя в некоторые тайны педагогической лаборатории! Но Андрюше дотягиваться было не надо: он полностью соответствовал своему званию.
- В чем именно... соответствовал?
- Без нужды не горнил, а только если следовало предостеречь или объявить тревогу: человек в беде, человек в опасности! Тут он не медлил... Сколько ему доверяли тайн! Но сам в тайники не лез. Никогда!.. Деликатнейший был Горнист. И горнил осторожно, чтобы не оглушить окружающих. Андрей Добровольский... Попросят у него нарядную куртку, чтобы Таню в кино пригласить, а он заодно и свитер свой предлагает. Хоть сам был влюблен... Попросят первый том "Графа Монте-Кристо", а он оба несет. Безотказный был парень!
- Не умел говорить "нет"?
Она подошла ко мне:
- Откуда такие сведения? Он не любил говорить "нет". Но это не значит, что не умел. Помню, одного своего одноклассника он беспощадно (я не оговорилась, именно беспощадно!) лупил по щекам и приговаривал: "Нет! Нет! Нет!.."
- Лупил?! Мой дядя?
- Лупил не дядя. Лупил один юноша, честный и смелый, другого бесчестного и трусливого.
- Но кого же он... бил?
- Тебя сейчас только это интересует? Вместо ответа сама задаю вопрос: зачем ты явился? Я слушаю... Отвечай...
Эти ее "я слушаю"... "отвечай", которые она, конечно, перенесла в квартиру из школьного класса, заставляли ощущать себя отвечающим у доски.
Она вновь подошла к зеркалу с паутинными трещинками. Оттянула платье на талии.
- Неделю назад ушивала... Но надо еще ушить: опять похудела. Со здоровьем, стало быть, так себе. Мне предстоит неприятная операция. Вернусь ли я сюда из больницы и буду ли по вечерам дышать свежим воздухом - сие неизвестно. Поэтому ты торопись - приступай к своему делу.
Ожидая ответа у доски, учителя часто отводят глаза в сторону или опускают их в классный журнал, чтоб не вводить в смущение ученика. Екатерина Ильинична с той же целью обратилась к старинному зеркалу.
- Я был у Таниной мамы. У Надежды Емельяновны...
Екатерина Ильинична резко оторвалась от зеркала:
- Сам зашел или она позвала?
- Я ей лекарства принес.
- Тоже Горнист? - Она посмотрела на меня с уважением. - Это прозвище может стать в вашей семье потомственным!
Екатерина Ильинична оставила платье в покое и махнула рукой:
- Чего о себе беспокоиться? Стыдно мне беспокоиться: я Таню в четыре раза пережила. В четыре!.. Как выглядит Надежда Емельяновна?
- Мама жалуется, что она лечиться не хочет. Лекарства не принимает.
- Можно понять... - Екатерина Ильинична спохватилась: - Этого ты не слышал! Договорились?
- Не слышал.
- Я бывала у нее. Очень давно... Не находила слов утешения. Начинала рассказывать, какая Таня была замечательная, - и только сильней растравляла... Последний раз, помню, поздоровалась и попрощалась, а все остальное время молчала. Потом она надолго уехала куда-то к сестре. Значит, вернулась?
- Она мне три письма дала. Вот они... Просила узнать, где эти ребята и почему не заходят. Обещали ради Тани жизнью пожертвовать!
Я протянул Екатерине Ильиничне поблекшие, морщинистые конверты. Она надела очки, стала осторожно вынимать письма и одно за другим читать. Она читала так долго, что я спросил:
- Буквы стерлись?
- Ничего не стерлось. Буквы все те же... Те же! Ты понимаешь? Те же, которыми они писали контрольные за партой и на доске мелом. Не заходят, говоришь? Как же они могут зайти, если обещали жизнью пожертвовать?
- Они все... погибли? - недоверчиво спросил я. - Все трое?
- Не трое! Их миллионы погибли... А буквы все те же! - Она помолчала. "С.Н." Это Сережа Нефедов. Он! Не сомневаюсь... Художественная была натура! Цветы на подоконниках разводил. Бывало, после уроков по шесть портфелей тащил: освобождал девчонок от физических напряжений. Он им и каблуки приколачивал, если отрывались во время танцев. И только один человек в классе называл его за это "бабьим угодником". Только один... А как эти мальчики танцевали! Целомудренно, чисто... Моя педагогическая бдительность от бездействия притуплялась. Сережа Нефедов... Он и рисовал хорошо! Екатерина Ильинична что-то вспомнила. И, утратив вдруг статность и властность, заспешила, засуетилась. - Ну да... У меня есть его картина: "Неизвестная с портфелем". Таню изобразил... Он и чувства свои изобразил в письме живописно! А вот картина. Посмотри. Узнаешь?
- В жизни она лучше была, по-моему.
- В жизни была лучше, - согласилась Екатерина Ильинична. - Лучше, чем все они были в жизни, вообще быть невозможно! - Внезапно и голос ее потерял свою "стать". Он начал спотыкаться, падать, вновь подниматься. Она возражала кому-то... кого не любила: - Идеальных не существует? Они были идеальными... Были. Все трое! "Мало прожили, потому и были! - скажете вы. - Не успели еще увернуться от идеалов! А я знаю, что они, сколько бы ни прожили, не уворачивались бы. Знаю... И никто меня не собьет! - На ее серовато-увядшие щеки пробился румянец. Письма в руках дрожали, как от озноба. - "В.Б." Это Володя Бугров... У меня сохранилась его тетрадка. Он решал в ней задачки, которых я лично решить не могла. - Екатерина Ильинична стала обеими руками перебирать бумаги в ящиках письменного стола. Нашла тетрадку. И положила рядом с картиной. - Только один человек в классе называл его "телеграфным столбом": дескать, прямолинеен. А в чем заключалась эта прямолинейность? Говорил правду... Считал, что если производственные и спортивные нормы надо выполнять, то уж человеческие тем более! Всегда в очередь становился, никого не расталкивал, а оказывался все равно впереди. Академиком был бы... Сколько будущих академиков не дожили даже до института!
Она вновь начала спорить с кем-то отсутствующим:
- Прямолинеен?.. На контрольных во все концы класса спасательные круги раскидывал. Я старалась не замечать: зачем мешать спасению утопающих? - Она обратилась ко мне: - Этого ты не слышал. Договорились?
- Не слышал.
- Нет идеальных? А мои мальчики? А мои ребята?! Вот написано: "С". Это Саша Лепешкин. Стеснялся своей фамилии: одной буквой отметился. Маленьких обожал! И этого тоже стеснялся: украдкой, за школой, первоклассников на санках катал. Мама его уборщицей в школе работала. Так он, бывало, за нее после уроков полы мыл. Этого не стеснялся! Девчонки идут... сама Таня идет, а он моет, трет. Ведра таскает... Жили они скромно - и дома у них было все самодельное: приемник, шкафы, табуретки. Ему-то Андрюша свою куртку со свитером и давал. Нет идеальных? А Саша Лепешкин! Только один человек в классе назвал его "поломойкой". Только один...
- Кто это, Екатерина Ильинична?
- Тот, которого Андрюша отхлестал по щекам. Ладно уж... Поскольку мне предстоит операция с неизвестным исходом, я расскажу тебе. Ты, в конце концов, должен знать. Тем более что этот самый "один в классе" живет с тобой рядом.
- Гнедков? - тихо угадал я.
- Трагический парадокс заключается в том, что и те трое тоже жили на разных этажах твоего дома. И все трое погибли, а он... Встречала его на улице. Кидался с риском для жизни через дорогу, заглядывал в глаза: Валька его учился у меня в классе. Вот уже года три не кидается и не заглядывает: я ведь на пенсии.
- А за что Андрюша его... по щекам? За "бабьего угодника" или за "поломойку"?
- За это Андрюша делал ему внушение. Мягко предупреждал. Гнедков клялся, что больше не повторит, залезал своими словами в доверчивую Андрюшину душу: "Ты мне веришь?" Андрюша, как ты знаешь, не любил говорить "нет". И отвечал: "Ну ладно, последний раз!"
- А потом все-таки бил по щекам?
- В тот день Гнедкова не бить, а убить можно было.
- За что?!
- За то, что Таня погибла.
Екатерина Ильинична властным движением усадила меня на диван:
- Говорят: "В ногах правды нет". Еще одна странная поговорка. Разве не ноги нас по земле носят? Но ты все-таки посиди.
Она боялась, чтобы, услышав ее рассказ, я не зашатался, не рухнул.
- Тебе мама про это не говорила?
Я покачал головой.
- Оберегает тебя. И я вначале хотела. Потому что ты живешь по соседству с Гнедковым. А теперь я как раз поэтому и расскажу! Оберегать - значит готовить к неожиданностям и возможным конфликтам, а не держать в неведенье. Ты согласен? Я слушаю...
- Конечно! Безусловно... А как же!
- Первый раз фашистские самолеты прорвались к городу через месяц после начала войны... Мои ребята, жившие в вашем доме, составили график: кому и когда дежурить на крыше. Разделили ее на квадраты: дом-то длиннющий! Однажды, когда была объявлена тревога, Таня увидела из окна, что Гнедков идет не на пост, а хочет прошмыгнуть вниз, в бомбоубежище. Она окликнула его: уже звякали зажигалки. Он объяснил, что в дождь дежурить не может: рискует свалиться с крыши. А ведь тоже клялся в любви! Трусы могут любить, как ты думаешь?
- Не могут!
- Могут, Петя... Но прежде всего себя! И вообще... страх умерщвляет в них любые другие чувства. Гнедков и спрятался в бомбоубежище. Фронт на крыше был открыт врагу. Я не высокопарно изъясняюсь: это было именно так. Тогда на покинутый пост встала Танюша. На ее "квадрате" находился чердак. Она скинула с крыши все зажигалки. Одну даже вытащила с чердака... вместе с горевшим бельем. В те времена на чердаках сушили белье... Два ближних дома горели. А ваш был спасен! Но взрывная волна от фугаски, упавшей неподалеку, сбросила Таню вниз.
- И тогда наш Андрюша...
- Беспощадно отхлестал труса. Гнедков и тут захлебывался от страха: "Прости, Андрей! Прости!.." Но тот отвечал: "Нет!" Жизнь научила его, наконец, не только любви, но и ненависти. Ненавидеть необходимо... Иначе мы, выражаясь привычным для меня математическим языком, поставим знак равенства между добротою и беспринципностью. "Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты". Вот это точная поговорка. Но столь же верно прозвучало бы: "Скажи, кто твой враг..." Заговорилась я что-то! - Она помолчала, передохнула. - После Таниной гибели все мои мальчики написали заявления в военкомат. Кроме Гнедкова: сказал, что зрение не позволило. Хотя выгоду свою разглядит за сто километров! Да и вообще... с таким зрением, как у него, многие воевали. Вот и вся история!
- Спасибо, Екатерина Ильинична.
- За что?
Я хотел сказать: "За доверие!", но удержался.
- Во дворе рассказывать про это не надо, - предупредила она. - Ни за какой давностью срока предательство прощено быть не может. Но у Гнедкова есть жена, сын...
- Такой же, как он! - выпалил я.
- Согласна: он принял в наследство кое-что, чего лучше было не принимать. Но мать его, говорят, милая женщина. Я всегда против нападения на семью: при этом страдают невинные. Да и Надежда Емельяновна не знает подробностей.
- И верит Гнедкову! - вновь выпалил я. - Ему ведь известно было, что эти трое, которые обещали жизнью пожертвовать... ею пожертвовали?
- Известно. А что?
- А то, что он упрекал их: дескать, не заходят, Танину мать забыли. Погибших упрекал! Представляете? - Я взмахнул своими ручищами. - Еще бы надавать ему по щекам!
- Воздержись! Сосредоточься лучше на болезни Надежды Емельяновны... Поскольку - Горнист! Кстати, передай, как говорится в дар от меня картину "Неизвестная с портфелем". И тетрадку Володи Бугрова. Тут на обложке написано: "Татьяна, милая Татьяна!" Сам он стихов не писал, но за помощью обратился к великому. "Телеграфный столб"? Запомни, Петя: болото всегда ненавидит гору. И чем выше гора, тем больше это раздражает болото.
У нас во дворе, как на стадионе. Буквально ни на день не утихали спортивные страсти. Валька Гнедков обожал быть судьей. И так как все остальные мечтали гонять мяч или шайбу, свисток охотно уступали ему. К тому же Валька обладал "сверхчасами" - с барометром и секундомером, а за волейбольными состязаниями наблюдал сквозь перламутровый театральный бинокль. Это производило впечатление на игроков и болельщиков.
Судействуя, Валька испытывал наслаждение: ему подчинялись! С особым удовольствием он назначал штрафные удары: одних наказывал, других поощрял.
Когда я с картиной и тетрадкой вошел во двор, Валька остывал от только что утихшей волейбольной схватки. Вспотевшие игроки разошлись по домам, и Валька, как хозяин, один расхаживал по площадке. Преисполненный ощущения власти, он направил на меня свой бинокль.
- Какой ты маленький! - с радостью констатировал Валька.
- Переверни бинокль - и буду большим.
Но он переворачивать не спешил. Бинокль исказил Валькино зрение: ему показалось, что я где-то вдали... И он отважился провозгласить:
- Носильщик? Доставщик на дом? Опять что-то кому-то тащить? "Бюро услуг"!
Слово "добрых" он проглотил.
"Бабий угодник", "поломойка"!.. - мысленно вскипел я. - Теперь вот "носильщик"... Сколько же можно?".
- Между прочим, я выяснил: Таня Ткачук погибла на войне!
Я хотел, чтобы Валька возразил мне. Но он этого не почувствовал - и пошел навстречу моему желанию:
- Да что ты! Она просто с крыши свалилась.
- Тебе папочка так объяснил?
- Он-то уж лучше знает!
- Он врет. Ему выгодно так объяснять!
Валька перестал быть судьей: он понял, что я не буду ему подчиняться.
- Твой папочка врет, - повторил я. И, забыв о предупреждении Екатерины Ильиничны, четко добавил: - Он предал в ту ночь наш дом. А она спасла!
Валька стал упрямо переминаться с ноги на ногу, словно пританцовывать:
- Она свалилась. Дождь был... Она и свалилась!
Я не торопясь положил на скамью картину и тетрадь. И по привычке отправил руки за спину.
- Ну-ка, еще скажи!
Он продолжал по инерции переминаться. Но для меня и этого было достаточно. Бинокль полетел в сторону...
- Защищайся! - предложил я Гнедкову.
Но он умел только обвинять и судить. Мои несуразно длинные руки вырвались из-за спины, как из укрытия.
- Вот тебе за отца-труса! А вот тебе... за тебя самого! Вот! Вот еще...
- Прости, Петя! Я не думал. Я не хотел... Прости, - бормотал Валька, подобно тому, как когда-то вымаливал пощаду у Андрюши его отец.
- Нет! Нет! И нет!.. - ошалело выкрикивал я.
Потом отряхнул руки, взял со скамьи картину, тетрадь и направился к своему подъезду.
Бинокль валялся в траве.
Через полчаса истеричный, непрерывный звонок ворвался в нашу квартиру. Мы с мамой одновременно бросились к двери.
На пороге стоял Гнедков-старший. Он стирал пальцами испарину с покатого лба. Даже стекла очков пыльного цвета не могли спрятать панически остановившегося взгляда.
- Нина Васильевна... Вы дома? Это спасение! Я думаю, не дотащусь. Дикий спазм... Сердце остановилось!
- В этом случае, я полагаю, вы бы действительно не дотащились, сказала мама.
Гнедков, еле ступая, страшась каждого своего шага, доплелся до комнаты.
- Я очень надеюсь, что вы сделаете укол. Сосудорасширяющий. Хотел вызвать "неотложку". Но вспомнил, что прямо над нами - "бюро добрых услуг".
- Это случилось внезапно? - сухо осведомилась мама.
- Валя вернулся со двора избитый... - Не желая ссориться с членом маминой семьи, он проговорил в мою сторону: - Я к тебе, Петя, не имею претензий. Кто-то ввел тебя в заблуждение. Но когда родной сын требует оправданий...
В тот день, значит, Валька и дома продолжал быть судьей.
- Поймите: когда родной сын требует от отца оправданий и объяснений, сердце не выдерживает! - воскликнул Гнедков. - Дикий спазм... Такого еще не бывало. Нина Васильевна, я надеюсь, вы-то, как врач, мне сочувствуете?
- Как врач... да. - Мама взяла шприц, который всегда был у нее наготове в металлической коробке. - Наконец мне удастся вас уколоть! Ложитесь на тахту. Спустите штаны... Петя, выйди на кухню.
- Как же я сама-то не догадалась? Танюша рассказывала о нем. Низкий поклон его памяти. Он почувствовал... уловил главное в моей дочери: доброту и отчаянность. Я звала ее "декабристкой". И боялась тех ее достоинств, которые другие очень ценили. Доброта иногда делает человека беззащитным, а отчаянность - безрассудным. Я боялась и того и другого. Но не уследила... Не уследила в тот вечер. Мне бы самой на крышу подняться! И все было бы естественно... хорошо. - Она опустилась на диван. - Ты заходи ко мне, Петя. Когда из школы возвращаешься. Или во двор бежишь. Это же по дороге...
- Обязательно! Только вы маму слушайтесь.
- Если ты будешь заходить, я буду слушаться. Тогда поживу еще...
- Очень прошу вас!
- А "В.В." - это Володя Бугров. Конечно... Как сама-то не догадалась? Танюша восхищалась им: "Будущий Лобачевский!" Будущий... Ах, если б то, что обещает нам это слово, всегда сбывалось! У Володи в письме есть такая строчка... вот она: "Хоть математика - не гуманитарная наука, прояви к ней гуманность!" Это он имел в виду себя самого. Как же я?.. "Танюша, милая Танюша!"
Она немного переиначила Пушкина, потому что обращалась к собственной дочери.
- И за тетрадку спасибо! - Надежда Емельяновна продолжала стыдить себя: - Всегда была задним умом крепка. Теперь-то мне ясно, что "С." - это Саша Лепешкин. Танюша говорила о нем: "Добрейший из добрых! Возится с первоклассниками, как нянька". - Она подошла к окну. - Я их в гости ждала. И вроде стыдила: "Обещали жизнью пожертвовать, а адрес забыли". Прости меня, господи!
Надежда Емельяновна спрятала письма и тетрадь в шкаф, закрыла его на ключ. А картину поставила на квадратный столик перед кроватью.
- Еще погиб Дима Савельев с пятого этажа. Верней, пропал без вести, сообщила она.
- Теперь уже не найдется... наверное.
- Мать ждет его. Раз извещенья о смерти не было... И Боря Лунько из второго подъезда. Отдал жизнь на Дороге жизни под Ленинградом. Его матери уже нет. Я про всех знаю, кто погиб в нашем доме. Дима и Боря тоже с Танюшей учились.
- У Екатерины Ильиничны?
- В их школе перед войной один десятый класс был... Не забудешь ко мне заходить?
- Что вы, Надежда Емельяновна!
- Я тогда еще поживу...
Она распрямилась и, как бы проверяя, сможет ли выполнить свое обещание, нарочито твердой походкой прошлась до окна и вернулась к дивану.
- Я часто вспоминаю, Петя, про наших мальчишек. И вот что думаю... О тех, которые трудились на заводах, в разных учреждениях, золотом на мраморных досках написано: "Здесь работали... Вечная слава!" И правда, выходит, никто не забыт и ничто не забыто. А мальчики нашего дома нигде еще не работали. Не успели они... Но они ведь не виноваты, что еще не работали? Они много чего не успели.
И тут я вскочил со стула от неожиданной мысли.
- Надежда Емельяновна... Послушайте! А если сделать доску, пусть деревянную или еще из чего-нибудь... и установить ее в нашем доме? В подъезде, возле лифта. Если сделать так, а?
- Как ты... говоришь?
- Если доску установить? - Я начал размахивать своими ручищами. - И плюс к тому еще летопись создать: "Герои, жившие в нашем доме!"
- Так делают... где-нибудь? - спросила она.
- Я точно не знаю... Но ведь и в учреждениях раньше гранитных и мраморных досок не было. А теперь есть! Все с чего-нибудь начинается. Вы подумайте: матери будут каждый день видеть, что их сыновья не забыты. И отцы будут видеть... и братья, и сестры.
Мысль, как бы мимоходом пришедшая в голову, становилась в моих глазах все более значительной и реальной.
- Вы подумайте: если даже сын или брат нигде еще не работал... ну, прямо из десятого на войну ушел, все равно о нем будет написано!
1 2 3