А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Фиолетовые заметались по площадке, но от шагателей не убежишь. Декурион дал команду, мы выпустили манипуляторы и живо переловили этих тварей. Не скрою, мне хотелось их сразу раздавить в железных лапах, как противных слизняков. Двоим я сломал ребра, это точно. Было чертовски приятно слышать их визги. И ребята после признались, что желание раздавить мерзких убийц было необыкновенно сильное. Если бы командира не сковывал устав, если бы не обязательная запись каждого нашего шага, которую вел бортовой процессор, мы бы с наслаждением превратили их в кашу.
– Бауэр, отпусти его, ты ему шею свернешь! Отпусти, я сказал!
Потому что этим плосконосым чернозадым ублюдкам не место на этом свете!
– Нам некогда тут торчать, но кто-то должен провести расследование, – сказал декурион и поглядел на меня. Так всегда, уже сложилась традиция – когда белоручкам некогда, расследование в полевых условиях провожу я. Еще Гвоздь, и иногда – Свиная Нога. Это потому, что мы не слабаки, не плачемся и не верим чужим крокодиловым слезам.
– Нам приказано срочно двигаться в сторону комбината, – сказал декурион. – Мы не можем взять аборигенов в плен и тащить за собой на веревке, они замедлят наше движение. Запереть их тоже негде…
– Разрешите мне провести расследование? – Я улыбаюсь командиру, и он на секундочку, на краткий миг, отводит глаза. Потому что он снова останется мне должен, не в первый раз. А он не любит делать долги… – Прошу в помощь младшего стрелка Бора.
Этот придурок Мокрик вздрагивает, выпучивает глаза и лопочет что-то вроде: «А почему я?» Но командир делает серьезную, важную рожу.
– Младший стрелок Бор, остаешься в распоряжении старшего стрелка Бауэра.
Я построил фиолетовых уродов вдоль обочины, у наклонной стены пирамиды, чтобы они не могли сбежать. Следует признать, сбежать они не пытались, постоянно лопотали что-то на своем кретинском языке и пускали сопли. У них носы плоские, отвисшие, точно подгнившие баклажаны.
Ясно, как мы с ними поступили. Спешились вдвоем, я и Мокрик. Я ведь не зря его выбрал, хотелось проверить его нервишки. Одно дело – палить в безликого врага издалека, из-за горизонта, а совсем другое дело – смотреть ему в глаза. Кроме того, мне не очень нравились медицинские показатели Мокрика. То есть он не дребезжал и не нюнил, но что-то мне не нравилось в его бегающих глазках. Поэтому я назначил исполнять приговор именно Мокрика.
– Почему я? – пискнул этот дурак.
– Потому что ты мне нравишься, – сказал я. – Нравишься, и все тут!
Если честно, мне самому приятно было бы заглушить этих сопливых негодяев, но есть такая штука – субординация. Я показал Мокрику, как это делать. Никаких тазеров и картечниц, это слишком шумно и слишком безболезненно.
Сталь – вот идеальное решение.
Сначала сухожилия на ногах, сказал я. И показал младшему стрелку, как это делается. Мокрик что-то заблеял насчет декодеров, мол, положено вести расследование на понятном всем языке.
– Младший стрелок Бор, – спросил я вежливо. – Вы отказываетесь выполнять приказ старшего по званию?
И протянул ему свой нож. Я зачитал фиолетовым придуркам приказ легата и приговор. За убийство двух мирных жительниц города, находящихся под протекцией Сената планеты Тесей, ввиду особых обстоятельств военного времени и полностью доказанной вины, властью данной мне, и так далее…
Я обошелся с ними гуманно.
13
ВЕРБОВЩИК
Ты должен сжечь себя в своем собственном пламени; как иначе хотел бы ты обновиться, не обратившись сперва в пепел?
Ф. Ницше

Он возник на седьмой день нашего болтания в лесу. Квадратный мужик, такой светлый, словно выстирал башку в перекиси. Коротенькие прилизанные волосенки, свободные серые штаны и свободный летний свитер, но с высоким воротом. Хрен знает, впервые я встретил такой дикий прикид. В таком прикиде фиг определишь, толстый чел или мышцеватый. И для махача костюмчик обалденно клевый, я это сразу просек, хотя мужик сидел ко мне спиной.
Он появился вместе с Оберстом, но на его фоне Серега словно растворился. Самое забавное, млин, что я долго не мог рассмотреть этого кадра в лицо. И бормотал он, словно рыба, отпирал хавальник, но запомнить его базар никто бы не сумел. Я только к вечеру просек, что у него за акцент такой. Слишком правильно он базарил. Слишком верно буквы выговаривал. Похоже на то, как базарит фатер у Латыша, я же его пару раз встречал. Но фатер у Латыша – и есть латыш наполовину, он прикольный такой, тормозной, как и положено прибалту. Но мы в нашей тусне над Латышом не стебемся, потому что он свой чувак, хоть и придурок.
А еще от этого беловолосого странно пахло. Не могу объяснить, как, хрен его разберет.
Вербовщик.
Я сразу его так назвал. Целую неделю я терпел лагерь, палатки, лес и всю эту шнягу, потому что Оберст лично меня попросил. Меня и еще одного пацана, из команды Рябова, я его плохо знал. Так, кивали издалека друг другу. Оберст сказал, что надо ждать, что главное испытание для меня еще впереди. Что, если я не хочу всю жизнь провести в погоне за грошовой зарплатой, надо быть готовым к рывку вперед. Надо сжечь самого себя, чтобы стать новым. Надо забить на все, что давило и мешало раньше. Надо круто измениться, вот что такое – сжечь себя…
– Э, баклан, не в струю дисциплина?
– Э, ты уснул, детел? Кто так рыбу чистит?
– Колян, хорош дрочить, вечно ты спишь!
Мне было по фигу, что они надо мной стебались. Я вкалывал, как папа Карло, делал по лагерю всю работу, какую приказал Фельдфебель, а вечером ложился в палатке на спину, высовывал башку и смотрел на звезды. Звезды кружились надо мной вместе с еловыми ветками, а иногда сверху вертолетиками падали иголки.
Сжечь себя, чтобы обновиться. Я напрягал мозги, прикидывая, как же лучше поступить.
Я ждал чего-то. Хрен его разберет, чего я ждал. Словно меня повесили за воротник, как Буратину. Я вспоминал, как и что произошло со мной за последние месяцы, всякую шнягу – родаков, училок, телок тоже вспоминал. Прикидывал, как было бы четко вместе с Оберстом махнуть в Москву или еще куда, собирать по стране отряды, искать конкретных пацанов, объяснять им про белое Движение… Вроде клево все, но затосковал, млин, словно на войну собирался.
А может, так оно и было.
Накануне Оберст приезжал один, похвалил меня при всех и сказал, что за последний рейд меня представят к награде. При всех похвалил, и при Фельдфебеле, так что этот шлакоблок меня зауважал. Раньше мне казалось офигенно важным, чтобы добиться, млин, уважения Фельдфебеля, но это раньше. Потому что я – новый человек.
Мне теперь мнения всяких дебилов – по фигу.
Так меня Оберст обозвал, новым человеком.
Они прикатили рано. Оберст толкнул меня в плечо и показал палец возле губ, чтобы я не орал, и поманил за собой. Пацаны еще дрыхли, меня заколбасило конкретно после теплого мешка, а еще дождь полил.
– Стой смирно, отвечай четко, ничего лишнего.
Вербовщик сидел ко мне спиной, в нашей большой штабной палатке. Дождь колотил по брезенту, затевался убойно серый рассвет, даже трава вокруг палатки казалась серой. Обычно в штабной дрых Фельдфебель и кто-то из дневальных, отвечавших за жратву, но сегодня было пусто, Оберст всех выгнал. На голых настилах не было ни спальников, ни котелков, одни лужи. Хрен его знает, куда подевался Фельдфебель.
Вербовщик сидел на складном стуле, а на складном столе перед ним лежал тонкий серый «дипломат» с кодовым замком и мигающим брелочком. На брелочке вспыхивал огонек и на секунду освещал светлую кожаную перчатку. Я слегка офигел от таких примочек. Сентябрь месяц, тепло еще совсем, а этот чувак заявился в перчатках! И чемодан на сигнализации, будто его могли угнать, как машину.
Но я ничего не сказал, стоял навытяжку, босиком, затаив дыхание, потому что Оберст не разрешил мне пока садиться или говорить. А мне стоять было даже приятно, потому что мне нравится дисциплина и порядок.
Потому что я новый человек. Не какой-то придурок вроде Фрица или Роммеля, которые вечно сразу залупаются. Если бы Фрица так попытались построить и держать в луже минут двадцать, он бы уже давно разнылся, обматерил бы всех, на фиг, и сбежал.
Но я не такой.
Я ждал его. Впервые за несколько недель или даже месяцев мне стало спокойно, точно ко мне приехал дедушка или какой-то другой близкий, долгожданный родственник.
– Ваше имя?
Сиплый слегка голос, невнятный и тихий. Я назвался. Оберст так и не сел, хотя в палатке было полно места. Не сел и не стал зажигать свет. Сигарету он мял в ладони, но так и не решился закурить. Встал сбоку от выхода, ссутулился и затих.
– Точный возраст?
Я сказал. Потом рассказывал о школе.
– Вы презираете своих родителей? – Вербовщик остановил мой треп.
– Я не презираю… – следовало обдумывать каждое слово. – Они всегда… они только защищаются, ну…
– Не волнуйтесь, – белый затылок слегка подвигался. – Говорите все, что приходит в голову. Это не экзамен. Сергей рекомендовал вас.
Все, что приходит в голову.
А что мне приходит в голову? Туда много чего приходит. Я рассказал про черепов. Про то, как они бьются год за годом за свои сраные ларьки и с каждым годом сдают позиции. Я, может, и не гений в науках, но тут семи пядей не надо, чтобы увидеть, куда все катится. Предки, как упертые придурки, держатся за свой, млин, малый бизнес и ни хрена не понимают, что скоро всем им полная жопа настанет. Уже половины рынка нет, супермаркет новый хреначат, чурки долбаные на бульдозерах катаются, котлован роют. И прибыли половины нет, и аренда растет, и китаезы магазин открыли, там все дешевле, чем у моих чеканутых родаков…
– Какой вы видите выход? – спросил Вербовщик. Мне показалось, что он спросил для вида. – Как помочь твоим родителям?
– Выход… – Я почесал репу. Мне хотелось сказать, что помогать предкам я вовсе не намерен, что мне вообще плевать на их дела…
– Вам плевать на их дела, – утвердительно произнес гость. – Это хорошо.
Он задал еще несколько простых вопросов про родаков, про болезни и всякую фигню. Помолчали. Я стоял навытяжку.
– Что у меня в правой руке? – резко спросил Вербовщик.
Я не видел его правую руку, он держал ее перед собой, на столе. Я вообще ничего не видел, кроме его здоровенных плеч.
– У вас там шарик… два шарика, – поправился я.
Я просто пересрал малехо, переволновался, короче. А что тут такого? Любого вытащи из спальника в сырость, под дождь, когда соображалка еще дрыхнет, и спроси, чего в руке спрятано!
Ага, полный абзац. Но я угадал. В кожаной ладони поблескивали два железных шарика, вроде как от подшипников.
– О чем я сейчас думаю? Быстро отвечайте.
– Арбуз… – он так на меня накинулся, что я при желании не успевал обдумать. Не знаю почему, но мне представился здоровенный арбуз, расколотый, с сахарным красным нутром. Такой зашибенный арбуз, аж полный хавальник слюней набрался.
– Верно, арбуз. А сейчас?
Я слегка расслабился, перевел дух и тут же почувствовал, что краснею. Зашибись, что еще окончательно не рассвело, вокруг палатки комьями ползал туман, и никто мою вспотевшую харю видеть не мог.
– Ну… женщина вроде, – выдавил я.
Оберст кашлянул в сторонке. Он так и не вошел внутрь, подпирал выход, будто следил, чтобы никто нас не потревожил.
– Подробнее, – приказал Вербовщик.
– Голая женщина, – кое-как промямлил я. – Толстая. Ноги раздвинуты, и это…
Голая женщина – это слабо сказано. Я закрывал глаза и прямо перед носом у меня раздвигались противные трясущиеся ляжки. Трусов на этой жирной корове не было, а еще она вся заросла волосами, и…
Короче, меня чуть не стошнило. А Оберст спокойненько себе покуривал. Он ни хрена не чувствовал и не видел! Я Сереге даже позавидовал, млин. К счастью, пытка быстро закончилась. Хрен его разберет, как Вербовщик это делал, но картинка выключилась за секунду. Будто на телике канал переключили.
Я втянул в себя побольше чистого воздуха и рассказал подробно про эту толстую бабу, как просили. Как мог, так и рассказал, постарался обойтись без мата.
– Очень хорошо, – подвел итог человек в перчатках.
– Я вам говорил, – горделиво вставил Оберст.
– Да, удачный выбор.
Вербовщик помолчал, а затем заговорил, как будто читал по бумажке. Размеренно, глухо, без всякого выражения. Я вспомнил сразу Лося, как это чудило читал в классе стихи и как над ним девчонки ржали. Примерно так бубнил этот тип. Но у меня от его, млин, гундежа уши и волосы дыбом встали.
– Николай, ваш наставник рекомендовал вас, как одного из лучших. Я прибыл специально, чтобы провести тестирование. Но прежде чем пройти тест, вы должны дать сознательное согласие. Сергей, пожалуйста…
Оберст моментально вышел, точно только и ждал, когда его пнут. Тут меня проперло не по-детски, потому что я поймал чужой страх. Гадом буду, сам Оберст – и обдристался. То есть я и раньше догадывался, что он обычный чел, набитый кровью и дерьмом, как и все мы, но никогда еще не видел его таким…
– Мы ведем набор в закрытое учебное заведение особого типа. Сразу предупреждаю – заведение, назовем его академией, находится не в этой стране, это весьма далеко отсюда. Наша академия готовит специалистов очень широкого профиля, но, как вы догадываетесь, общая задача у них одна… – Вербовщик выразительно помолчал. – На первой ступени академии готовят рядовой состав. Примерно два с половиной года. Хочу уточнить, это не армейская служба, то учеба. Но Российской армии вам опасаться не следует, вас туда не призовут. Два с половиной года, потому что даже для рядовых требуется глубокая подготовка по двум десяткам дисциплин.
Успешно отучившиеся в первой ступени претендуют на зачисление на вторую. Здесь еще примерно год готовится сержантский состав для легиона. После окончания академии легионеры направляются для прохождения службы в один из мобильных гарнизонов… Мы называем это дрейфующими базами. Для тех, кто успешно отслужит первый контрактный срок, разрешено ходатайство о зачислении на третью, офицерскую ступень. Во время нахождения на «дрейфующей базе», вам будет выделена персональная квартира, разрешено общение с друзьями и с девушками и посещение всего комплекса развлечений. Сразу замечу, что в России таких развлечений нет. Вы получаете деньги наличными и некоторую фиксированную часть на банковский счет, что обеспечивает ваши накопления на первый пай при покупке недвижимости. По опыту легиона, за три контрактных срока, примерно по три года каждый, сержант может накопить достаточную сумму на двухэтажный дом с бассейном и земельным участком… Вы хотели задать вопрос?
– Я это… Это как – в мирное время?
– Мирного времени не существует. Пока действует контракт, вас могут поднять в любое время суток и на любой период времени отправить для выполнения боевой задачи. Подписав контракт, вы не сможете приезжать в отпуск, не сможете поддерживать прежние контакты, включая контакты с родственниками. Кстати, вы зря стесняетесь возраста, это даже хорошо, что вам не исполнилось шестнадцать. Оптимальный биологический возраст для восприятия знаний. Став кадетом нашего учебного заведения, вы получаете полное довольствие, обмундирование и денежное содержание, превышающее среднюю заработную плату в той стране, где вы будете учиться. Каждый шестой день вы будете иметь выходной, с правом посещения любых увеселительных заведений. Я подчеркиваю – любых. В свободное время вам не будут препятствовать встречаться с девушками и употреблять алкогольные напитки. С момента поступления в академию у вас начинает идти пенсионный стаж. После окончания академии, это примерно спустя четыре года, вы можете рассчитывать на пенсию за выслугу, пенсию по ранению, если таковое произойдет, дополнительную пенсию за каждое воинское звание и участие в боевых операциях…
Внутри меня что-то сладко кольнуло.
– Вы хотели что-то спросить?
– Да… то есть… ну, короче, я хотел сказать, что не собирался в военное училище.
– Вас пугает дисциплина? – быстро спросил гость.
– Нет… то есть… – Я задумался. – Нет, дисциплину я люблю. Просто я хотел бы быть уверен, ну…
– Вы хотите быть уверены, что мы преследуем одинаковые цели?
– Ну… что-то типа того.
– Вы абсолютно правы, – без всякой интонации произнес Вербовщик. – Нам тоже нужно удостовериться в вашей годности, поэтому проверка будет взаимной. Приступим сию минуту.

ЗАПАХ КРОВИ
…Косолапый повис на стременах, головой вниз. Картинка не из приятных; из его разодранного шлема струей выплескивалась кровь. Я видел его белое лицо, но затылка уже не было. Зеленая тварь с клешнями вокруг двух зубастых ртов сидела у него на плечах, медленно поводя выпуклыми, томными глазами. В манипуляторах мертвого Косолапого были зажаты сразу три ее подружки. Они трепыхались и никак не желали подыхать.
– Бауэр, Краска ранен!
В правой пушке у меня закончились снаряды. Сложно сказать, сколько ящеров сбил каждый из нас; они пикировали широким шлейфом, сразу с двух сторон.
– Декурия, плотнее! Сомкнуть строй!
Косолапый упал. Ходули его шагателя скребли мокрый композит, скользкий от зеленых внутренностей наших прыгучих врагов. На место Косолапого выдвинулся номер восьмой, Свисток, место Свистка из второго ряда обороны занял я.
– Свисток, они разделились! Гляди, крадутся по земле! – громче всех орал Свиная Нога, лишившийся своего шагателя. – Из огнемета давай! Заливай их, гадов!
Одна из наступавших стай действительно сменила тактику. Громко шипя, они сложились пополам, как червяки, и бросились к нам бегом, чрезвычайно быстро перебирая голенастыми крепкими короткими лапами. Они словно догадались, что на земле достать их снарядами будет гораздо труднее. Некоторые пытались зарыться в почву, но, к счастью, здесь был не песок, а камень. Парни из второго круга обороны разожгли свои «горелки», пока первый круг зачищал небо.
Бегущие ящеры наткнулись на плотную стену огня, и тут я стал свидетелем невероятного зрелища. Задние разрозненные шеренги нападавших выпрыгивали из нор вдали, на опушке леса, отряхивались и сразу бросались в бой. Они с разгона впрессовывались в гудящую, полыхающую массу, в которую превратились их приятели, но не замедляли шаг, а напротив, еще быстрее устремлялись навстречу собственной гибели. Задние настигали передних, передние горели заживо, и весь этот раскаленный фронт неудержимо приближался, охватывая нас широкой подковой.
– Бауэр, берегись! Сверху!
Вертикально вниз на нас пикировали не меньше дюжины самоубийц. Как они ухитрялись так подпрыгнуть, не имея даже рудиментарных крыльев?..
Я дал две очереди, еще кто-то стрелял рядом. Мы сбили острие атаки, расплющили их основную массу, но несколько гадин все же прорвались. Один с ходу, на скорости не меньше сотни миль в час, воткнулся сверху в бронещит Свистка. Я сбил его манипулятором, но опоздал на долю секунды, ящер успел раскроить стеклоброню. Еще двоих сбил Гвоздь. Один зеленый гад воткнулся мне в ходулю и с бешеной частотой принялся грызть в две пасти мышцу, как раз в районе суставной связки. Опоздай я с этой ящерицей – потерял бы подвижность в левой ходуле. Я просто разорвал монстра пополам, это было проще, чем стрелять, с риском искалечить шагатель.
– Бауэр, справа!
Еще один. Стрелять уже было некогда. Зеленые ящеры метались внутри строя. Этого я поймал, дождавшись, пока гадина заберется ко мне под щиток. Его голова отлетела в сторону, но даже лишенная туловища продолжала клацать челюстями.
– Бауэр, они ползут вдоль дороги! Поддай огня!
– Гвоздь, заряжай скорее!
С высоты в десять футов я явственно разглядел бессознательный, а может, и вполне сознательный план, который осуществляла толпа ползущих и прыгающих самоубийц. Убедившись, что к нам не подобраться поодиночке и малыми группами, они решили задавить нас массой.
Массой из горящей органики. Там, где проползала пылающая волна, растекалось зеленое дымящееся болото. Мои братишки продолжали плеваться огнем, поджигая новые группы зеленых, внешне таких безобидных ящерок, что выныривали из невзрачных норок в песочных барханах.
– Декурия, отходим коротким шагом! Строй не ломать!..
14
ГОДЕН К ПУСТОТЕ
Самурай обязан следовать Пути Воина.
Миямото Мусаси

– Теперь быстро отвечайте, что произойдет в следующие двадцать секунд?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31