А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она успела в последний момент, за ней в коридор уже ворвались стражи самообороны. Никос искал выход, царапал ногтями узкую щель, но мама провернула ключ в замке.
– Молчи, молчи, умоляю тебя… – шептала она.
Никос прополз вдоль тюков со старым платьем вдоль рулонов кож и прижался глазом к другой щелке.
– У меня ордер на арест всех нарушителей пограничного режима, – сказал отцу высокий седой человек с боевым тазером на поясе. Голос этого человека был Никосу не знаком. Кроме того, незваный гость словно нарочно говорил с акцентом, чтобы подчеркнуть разницу между благородными сынами Единого и мерзкими безбожниками, окопавшимися в самом сердце крайщины.
– Вы, нечестивцы, давно обязаны были покинуть крайщину! – дико закричал вдруг седой человек. – Ваш президент приказал расстреливать наших детей в Пуршевичах и Черном Звоне. Вот и катились бы к своему президенту! Нечего вам делать на этой стороне границы! Или ты нарочно остался, старый дурак, чтобы следить и доносить своим дружкам?
Отца силой усадили на стул, но тут главарь снова ударил его, на сей раз чем-то железным. Отец упал и больше сам не поднялся. Мать завыла, и, словно в ответ ей, жутко закричала на женской половине одна из сестер.
Никосу вдруг стало чрезвычайно ясно – их пришли убивать. Не выселять за границу чужого теперь города, а убивать.
Человек с тазером махнул рукой, подскочили двое его помощников и куда-то поволокли отца. Из гостиной раздавался нескончаемый звон посуды – там рвали и крушили все, что попадалось под руку. Во дворе дважды выстрелили, добили собак в конуре. Никос этого не видел, но поймал затылком острую волну боли и сразу же понял, что это умирает Заноза, старая рыжая сука, мать троих щенков.
– Что вы делаете? – заломив руки, кричала мама. – Что вы творите, ведь мы соседи! Ведь я тебя помню, ты старший брат Зулейки, ты приходил к нам… – Она попыталась ухватить одного из налетчиков за рукав, но он оттолкнул ее с ворчанием. Впрочем, он не сказал ни слова; наверное, мама была права – этот коренастый кривоногий парень, у которого виднелись одни лишь глаза над повязкой, вполне мог оказаться одним из соседских сыновей.
Потом снова грохнул выстрел и закричал кто-то незнакомый, на высокой прерывистой ноте, похоже на сиплую сирену. А еще там что-то стучало. Никос сквозь щель в рассохшейся створке шкафа видел только косяк двери, распахнутой в соседнюю комнату, и ноги в грязных сапогах, сразу несколько ног, вокруг чего-то плещущего белого. До него не сразу дошло, что же там происходит, и лишь спустя много месяцев он сумел признаться себе, что понял, что же там прыгало и кричало…
Два стража самообороны, спустив штаны, с двух сторон зажимали сестру Никоса, ее рваная ночная рубашка запуталась в их сапогах, а третий держал ее за горло, не давая орать, но не мог держать крепко, и девушка билась затылком о деревянный пол, и именно этот стук слышал Никос…
Она не могла кричать, но вместо нее кричал отец. Никос не узнал в этом визгливом крике привычного баритона, и только потом, когда уже все горело и он, задыхаясь, вывалился из шкафа, он увидел, что они сделали с отцом, и поверил…
Но даже тогда поверил не до конца. Он вдыхал дым, слезы градом катились из глаз, и с потолка капали огненные капли, похожие на его слезы. Стражи подожгли дом со всех сторон, в окнах полыхало пламя, но Никос и не стремился убегать. Задыхаясь, он обогнул перевернутый, изрубленный секретер, босые ноги тут же поранились об осколки стекла. В гостиной было разбито все.
Первой он нашел маму и не узнал ее, потому что ее лицо превратилось в черную кровавую корку. Мама сидела на полу и баюкала на коленях отрезанную голову дочери. Маме повезло, ее застрелили.
Никос упал на четвереньки, возле пола еще можно было дышать. Мозг хотел умереть рядом с матерью, но человеческая плоть рвалась к жизни. В соседней комнате он наткнулся на труп второй сестры. Стражи насиловали ее так увлеченно, что не услышали окриков своих же приятелей, которые подожгли дом. Поэтому когда отважные воины Единого бросили тело девушки, они вынуждены были прыгать через окно. Через это же окно сумел вывалиться наружу и Никос.
Дом полыхал, ветки ближайших яблонь обуглились. В центре города слышались стрельба, свистки и крики. Ополченцы Единого продолжали прочесывать жилые кварталы, выискивая и убивая своих исконных врагов. Никос упал неудачно, на каменную приступку, вдобавок вывихнул руку и порезался об осколки оконного стекла. Некоторое время он лежал на спине, слушая вопли и стоны, исходившие, казалось, из раскаленного фундамента. Потом он сообразил, что кричат не камни, а двое его младших братьев, запертых в подвале.
Он поднялся, но из окон навстречу ему рвалось пламя. Он попятился, но бежать было некуда – за воротами, на такой родной, такой теплой улочке, ждала смерть. Умереть от пули было не страшно, но, сделав шаг к воротам, он вдруг наткнулся на потерянную кем-то из стражей повязку. Никос зачем-то поднял ее с вытоптанной грядки, осмотрел и понюхал. Она пахла потом, табаком и немного краской. Витиеватые письмена, начертанные толстой кистью, призывали к убийству.
Это было, как вспышка. Никос внезапно понял, почему не следует умирать. Существовало единственное место, где он мог отсидеться и о котором не знали чужие. Он обогнул горящий дом, прикрываясь рубахой, нащупал горячую крышку люка, скрытую под высоким полом веранды, и скользнул вниз, в прохладную темноту.
Этот бункер начинал строить еще прадед, в те смешные времена, когда все готовились к ядерной войне. Потом всем стало ясно, что годы дикости и противостояния закончились, люди поумнели и подобрели, и войны не будет. Прадед бросил бомбоубежище незавершенным, над ним построили веранду и заглядывали туда лишь ради того, чтобы посмеяться над собой.
Никос упал в сырую темноту. Он хотел плакать, но вместо этого его вырвало. Потом он уснул, потом бредил и вскрикивал, потом, как собака, лакал дождевую воду, стекавшую по ржавому желобу. Три раза в щели заглянуло утро, но выстрелы в городе не смолкали. Никос держал возле носа чужую повязку с письменами.
Он знал, что сумеет найти их всех.
26
САЛЮТ ТЕМ, КТО НЕ ЗАБЫЛ О ЧЕСТИ!
Жребий брошен.
Юлий Цезарь

– Декурия, слушай команду. Гвоздь, Хобот – направляющие, затем по списку, дистанция – корпус, Рыба, Бауэр – замыкают. Идем очень медленно…
Шагатель Хобота оборудован манипуляторами саперного поиска, а Гвоздь теперь потащит на себе любимую автопушку. Со стороны кажется, что шагатель Гвоздя обрел здоровенную голову; Мокрик назначен в расчет вторым номером, подающим. Бот дальше не полетит, все покинут капсулу, кроме борт-механика. Свиная Нога один останется в машине.
– Волкарь, мы слишком оторвались…
– Свиная Нога, наводки сбиты, не давай нам сильно разбегаться, – я взглядом листаю прозрачные трехмерные карты. На запрос по каждому из шестнадцати условных секторов опознаватель сердито верещит. Это значит, что огромный организм города пришел в движение. Ничего особенного, привычное дело. Город Висельников, к примеру, меняет конфигурацию раз в сутки…
А ведь есть еще нижний город, куда совсем не хочется спускаться.
В нижний город спускались геологи, шахтеры и команды подрывников, когда закладывали опоры для обогатительного комбината. Ниже сорока футов от условной поверхности туземцы не ставят силки на распадников, не охотятся на крылатых жаб, даже не медитируют в своих любимых треугольных пирамидах. Треугольные пирамиды они любят больше всех прочих построек города, часто собираются там сотнями и сидят, раскачиваясь, прикрыв глаза и пуская слюни. Ученые головы из Бюро развития расставляют в треугольных пирамидах массу приборов, устраивают засады, а потом летают на Тесей и делают многочасовые доклады на симпозиумах.
Но за полгода никто не понял, что именно происходит в треугольных пирамидах и что вообще происходит в нижнем городе…
– У меня наводки тоже сбиты. Буду присматривать за вами.
– Не давай нам расходиться, слышишь?
В эфире на всех диапазонах нарастает шелестящий гул, он постепенно распадается на отдельные обрывистые вздохи и нечто похожее на шепот.
Это город.
Когда я услышал это первый раз, возле лежбища Шакалов, мне хотелось заорать или стать глухим. Все время кажется, что за тобой по следу кто-то идет. Или даже не идет, а ползет. Поэтому нашим спецам запрещено выходить в город группами меньше, чем по трое. Трое способны кое-как контролировать друг друга. Если одному что-то вдруг померещится, например, надежный мостик над бездной между двумя шпилями, кто-нибудь из двоих товарищей успеет его спасти.
Так уже случалось.
Хрип в наушниках, шорохи и неясные стоны, частые легкие шаги, словно по металлу, царапая коготками, пробегает семейство водяных крыс. Кишка улицы, не меньше сорока футов в сечении, вольготно разлеглась перед нами. Треугольные дыры то раскрываются, то захлопываются в сумраке, напоминая зевающие рты. Из трубы-улицы тянет гарью, карамельками и слышится далекий рыдающий смех. Так в истерике смеялась мамаша Бродяги Марша, когда ей доставили капсулу с личными вещами сына…
– Первая декурия, доложите обстановку.
Слава Юпитеру, вернулась связь!
– Я декурион Селен, докладываю…
В эту секунду ближние конструкции города отпрыгнули назад, зарябили, как пустынный мираж, растворились и осели. Я так и знал, нельзя было снижать скорость! Впрочем, это привычное явление. Ведь первый месяц по суше в кристаллическое образование, лишь для удобства названное «столицей Семнадцати островов», вообще никто не мог войти. Ни войти, ни въехать, только с воздуха скидывали десанты. Промахивались бесконечно, разгонялись и пролетали мимо, словно затянутые мощным гравитационным полем. Над городом любая техника глохнет. Нечего и думать, чтобы пробиться в столицу с воздуха.
Сносит в сторону.
Пробить защиту туземцев помог резонансный орган; эта штуковина так шарахает по мозгам, что несколько дней ни один аномал, попавший в строб, не способен творить глюки. Резонансные органы давят мозговую активность. После того как академии удалось их сделать достаточно маленькими, чтобы поставить на каждый бот, стало возможным легко ловить входы в города.
И удалось взять пробы из того материала, что образует подвижный, коварный и непрерывно растущий скелет улиц. Кристаллическая структура из трех видов совершенно разных подструктур, смесь живой органической паутины, гибкого пластика и железа. Железо оказалось без единой примеси; насколько я понимаю, наши металлурги на Тесее еще не нашли способ такой очистки…
– Я – центурион Медь. Первой декурии атаковать вход и закрепиться до подхода соседей!
Жерло ближайшей улицы все ближе. Орган на боте бесшумно надрывается, поглощая гигаватты энергии, чтобы удержать кусок планетарной плоти в пойманном состоянии. Глядя на дергающуюся улицу вблизи, ни за что не поверишь, что ее создали разумные существа. Она вроде утробы циклопического червя, вроде пустой надутой кишки, упавшей одним краем на избитые колючие камни. В сотне ярдов от вздыбленной кишки в обе стороны разбегаются отростки «помоложе», цвет их чуть менее насыщенный. Левый отросток, внутри которого без труда развернется танк, исчезает в приплюснутой сфере, удивительно похожей на декоративную тыкву. Сфера высотой с тридцатиэтажную жилую инсулу, в ее рябой оранжево-красной поверхности различимы десятки мелких отверстий. Как раз позади этой циклопической тыквы спрятался вход в комбинат. Труба, отпочковавшаяся от главной улицы вправо, извивается вокруг морщинистой башни, до ужаса похожей на оплывшую свечу. В диаметре она, пожалуй, шире грузового модуля, пупырчатые бока багрового «огарка» скрываются в тучах, причем башня не стоит на месте, а оседает…
Если мы успеем сейчас туда ворваться, пока орган на полной мощности, город нас назад не выплюнет.
– Декурия, за мной!
Город навис над нами колючими иглами, зыбкими сполохами, шепотами и стонами фантомов. Этим шепотам и стонам доверять нельзя, у них нет источников и нет завершения, лишь вечное эхо. Анализатор навязчивым писком сообщил, что состав воздуха не рекомендован для дыхания, легкие над городом агонизируют.
– Я первый, Селен, вызываю центуриона!
– Я центурион Медь, слушаю!
– Мы в сотне ярдов от входа, потерь нет, прошу разрешения на самостоятельные действия!
– Ждите остальных.
– Уйдет улица…
Термометр показывал, что становится все жарче, биоанализатор выдал две огненные полоски над прицельной шкалой, справа от полосок быстро поползли расшифрованные показания состава атмосферы.
Пока пористые легкие города справлялись, не пропускали орды гнуса, стаи болезнетворных клещей и шлейфы радиации, приплывающие неизвестно откуда. Легкие по-прежнему клубились над красными шпилями, над энергостанцией и дворцом местного падишаха, наспех возведенном из останков первого базового лагеря. Хотя, вероятно, правителя города Мясников называли вовсе не падишахом, а как-то иначе, но нам это уже неважно, поскольку от дворца остались руины. Кто-то смял дюймовую сталь, словно пустую сигарную коробку. Дворец – не наша цель, но смотрится кошмарно…
– Первая декурия, разрешаю самостоятельную атаку! – центурион произнес это с некоторым сомнением в голосе, но Медь у нас всегда излишне долго сомневается. Такой уж характер.
– Салют первым, салют тем, кто не забыл о чести… – затянул Карман, выстраиваясь рядом со мной в боевой клин.
И сразу же песню подхватил десяток глоток. Полевой марш легионеров, гимн преданности и отваги. Так уж повелось, и не нами заведено, что эту песню запевают всегда, когда смерть особенно близка и требуется крепкое плечо товарища. Когда впереди неизвестность и нельзя обернуться, не то что отступить хотя бы на шаг. Потому что сзади на твою смелую спину смотрит родина.
Я запел вместе со всеми.
– Салют первым, салют тем, кто не забыл о чести!.. – выкрикивали мы, и небо вздрагивало, пугаясь нашей мощи.
27
МАЛЬЧИК
Одна смерть – это трагедия, миллионы смертей – это статистика.
И. Сталин

Три дня наверху горело, лязгали гусеницы бронетранспортеров, сминая огороды и хилые постройки, стрекотали пулеметные очереди, полыхали хутора на склонах гор, спрятанные среди густых лесов. Потом стало тихо и в тишине завыли женщины. Никос вылез из бомбоубежища. Он научился ловко душить крыс, но крысиное мясо оказалось мерзким. Он выбрался и очутился в пустыне.
От родного дома уцелел лишь фундамент. Сада больше не существовало. Обугленный забор походил на почерневшие зубы курильщика. Над городом клубился дым и кружила бирема со звездной эмблемой конфедерации. Никос пошел туда, где раньше была кухня. Ноги вязли в пепле. Он не смог добраться до люка, поперек крышки упала массивная чердачная балка.
Маленькие братья задохнулись. Никос чувствовал их смерть сквозь камни фундамента. Еще он чувствовал живых людей. Люди выходили из домов и куда-то шли. Напуганные, обозленные, растерянные, плачущие.
Он толкнул калитку и побрел вслед за жидкой толпой. Его ноги двигались автоматически, он даже не ощущал, куда ступает. Некоторые оглядывались на его закопченное лицо, истлевшую рубаху и прибавляли шаг. Некоторые узнавали его и торопливо отходили в сторону.
– Страшила живой… – один раз услышал он.
В этой школе учились когда-то дети прихожан из храма Всеблагого мученика, а потом многие годы учились все подряд, даже дети остепенившихся, отставших от таборов романов. Но в последний год оказалось, что детям прихожан из храма Единого недостойно учиться вместе с безбожниками, и снова в школе остались только те, кто чтил угловые иконы…
Люди медленно и молча входили, пробирались мимо разбитых ворот, как будто их тянуло внутрь магнитом. Они не глядели друг другу в глаза, точно были голые.
В школе снарядом вырвало ворота и кусок кровли. Парты, спортивные снаряды, глобусы и прочий деревянный инвентарь тлел в куче посреди спортзала. Очевидно, совсем недавно тут полыхал веселый костер. Никос увидел спрессованные огнем корешки сотен нераспакованных учебников. К дальней стене были прибиты двое – старенький директор школы и женщина, преподававшая историю. Никосу только предстояло у нее учиться, он наслушался от сестер о ее придирчивости и захватывающе интересных уроках.
Никос встретился с директором глазами, и это показалось ему особенно страшным. Распятый старик еще был жив, он узнавал людей, и он оказался не каким-то чужестранцем, а напротив, прожил в городке почти шестьдесят лет, а Никос гонял мяч с его внуками, до того как все это началось…
Горожане окаменели, даже не предпринимая попыток приблизиться к несчастным, прибитым крюками к темной древесине. Никосу показалось в тот миг, что планета замерла, приостановила свой бег. Никак не могло случиться, чтобы после подобного все шло, как прежде. Но все действительно шло, как прежде, и в настороженной тишине, между всхлипами и стенаниями женщин, стало слышно, как стартует в Ласковицах очередная ракета.
Вскоре приземлилась голубая бирема с эмблемой миротворческой миссии Сената. Как всегда, они явились вовремя. Никос вернулся к дому, но дома было тихо. Мертвые лежали, присыпанные золой. Явились парни в бронежилетах и шлемах, в белых масках, с собаками. Многих маленьких детей они отправляли в интернат, кого-то увозили в столицу. На голубой биреме прилетела девушка-журналист, без спросу забралась в кухню и стала краситься перед зеркальцем. Она курила, держа руку на отлете, пока помощница укладывала ей волосы, оператор и осветители тоже курили и передавали друг другу бутылку с ромом. Никос глядел на них, не моргая, точно рассматривал инопланетян.
– Как я, нормально? – деловито осведомилась девушка у оператора, он показал ей большой палец. Тогда журналистка сделала тревожное лицо и с придыханием поведала миру о «новых бесчинствах распоясавшихся националистов…».
Никос повернулся и вышел через заднюю калитку. Он прошел по выжженному огороду, по стерне, и, не останавливаясь, начал подниматься в гору.
– Мальчик! – кричали внизу. – Мальчик, вернись!
– Я вам не мальчик, – шептал он, обдирая ладони и колени. – Я вам не мальчик. Я – Волкарь!
28
ОНО ЖДЕТ ТЕБЯ
Умение хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука.
Эпикур

Мы ворвались в город Мясников под стройный басовитый речитатив и грохот ходуль. Улица-кишка в последний момент извернулась, два шагателя покатились кубарем, но парни не растерялись, выровняли машины. Бот нырнул за нами, занял позицию и теперь мощными прожекторами подсвечивал дорогу. Жаль, что Свиная Нога не сможет прикрывать нас до самого комбината. Еще одно подлое свойство города. Летать в его черте могут исключительно живые существа. Ящеров и птиц воздух держит, а техника проваливается.
Бот будет ждать нас в устье первой же улицы.
Город изнутри – это совершенно не то же самое, что город снаружи. Он может быть больше раза в два, как город Шакалов, и может быть больше раз в восемь, как город Висельников. Город Мясников внутри развернулся двадцатикратно. Карты сегментов заложены в память моего процессора, нас готовили к атаке, но действительность все равно поразила. Изнутри столица Семнадцати островов показалась мне бескрайней. Изогнутые шпили, лежащие на боку арки и спокойно дрейфующие шары тянулись до горизонта, среди них, змеиными изгибами, раскручивались кишки закрытых улиц и неторопливо, с ужасающей непреклонностью, росли косые пирамиды. Росли, но не падали. Где-то далеко, за бурой тыквообразной сферой, возвышались купола обогатительного комбината.
Комбинат был от нас гораздо дальше, чем раньше.
– Волкарь, моя карта врет! – зашумел Гвоздь. – Старый поворот пропал. Здесь не должно быть поворота вниз и этих башен!
И прежняя улица-кишка, судя по карте, выводившая прямо к воротам комбината, исчезла. Изнутри, на неровной поверхности трубы, еще видна надпись, сделанная кем-то из краскораспылителя. Здесь должен быть поворот, но его нет. Вместо боковой трубы – несколько разрушенных туземных домишек, словно скорлупки, раздавленные сапогом.
– Хобот, проверь!
Хобот выпустил саперные манипуляторы, он я Гвоздь зашагали первыми, на острие опасности. Мы компактно двинулись следом, внутри полутемной улицы, огоньки прицелов заметались по шершавым стенам.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31