А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Эта гадина убила Рыбу!
Теперь я заметил, что Гвоздя тоже задело. Задело не только корпус его машины, но пробило бронированный щиток и полоснуло по руке. Индикатор транка на процессоре Гвоздя показывал бешеный расход. Он накачивал себя обезболивающим, чтобы продолжать стрельбу и не выпасть раньше времени в осадок.
– Гвоздь, как ты?
– Все в норме, снял еще троих!
– Вот она, тварь! Ползет снизу, по отвесу!
Он жахнул из всех стволов, слишком сильно, забыв, что вектор гравитации сместился. Шипованные копыта его шагателя оторвались от бородавчатого пола улицы, отдачей машину швырнуло назад, прямо на нас. Вместе с Гвоздем едва не свалились Деревянный и Мамонт, они вопили и матерились, а в рваное отверстие трубы вползал лиловый туман и красная пыль от соседних разрушенных улиц.
Последняя старушка упала рядом. Она умирала совсем не так, как человек. Это походило больше на отчаянные рывки пробитого парового двигателя. Кукла, созданная чужим разумом, приподнималась на бледных ножках, ее смертельно опасный хвост вздрагивал, распрямлялся над мусорными кучами, щелкал легонько и снова опадал. Старуха пристально изучала нас серыми глазами, полными слез, но слезы не капали и не стекали по ее сморщенным нежным щечкам. Потом она упала лицом вниз; в ее узкой спинке, затянутой в корсет, зияла рваная дымящаяся дыра. Кроме того, миной ей оторвало половину затылка. На срез внутренности ее черепа походили на зеленоватое желе, каким кормят в карантине на дрейфующей базе.
Глюк полежал немножко и снова начал вставать. Черный хвост торчал из того места, где у человека копчик. Я непроизвольно поставил визор на запись и позже четыре раза прокрутил этот момент, до того, как Хобот саданул в нее в упор из огнемета.
Платье сгорело, хвост у бабушки болтался, а больше ничего не было. Как у пластмассового пупса, одни наметки между ног. Она вставала, дергаясь, нелепо выворачивая суставы, встряхивала остатком головы и снова пыталась достать нас черным бичом, торчащим из обугленной задницы.
– Волкарь, ведь это не глюк, да?
– Командир, может, это разновидность лесняков?
Что я мог им сказать? Я смотрел на мертвого Рыбу. Я ему внезапно позавидовал. Он умер сразу, легко и быстро.
– Хобот, сожги эту дрянь.
– Исполнено, командир!
Вектор гравитации снова резко сместился. Чтобы удержаться в вертикальном положении, я выпустил оба манипулятора и ухватился за края ближайших окошек; вес машины составлял уже не больше половины от расчетного, и гравитационная составляющая продолжала уменьшаться.
Наши академики, пока сами не высадились в городе Шакалов, не могли понять, как же балансируют на верхушках перевернутые башни, спирали и трапеции, как переплетения улиц ползут вверх, множатся и не осыпаются под собственной тяжестью. А все объяснялось просто, хотя никто не может объяснить причин явления. В городской черте нестабильно поле тяготения и отсутствует постоянный вектор гравитации. Встречаются воронки, где объекты с массой покоя в сотню тысяч фунтов не весят ничего. Позже ученые выработали даже маршруты безопасных передвижений для сотрудников миссий, чтобы не провалиться ненароком в локальную «черную дыру» или не зависнуть на сутки в невесомости…
В который раз я спрашиваю богов, кто же выстроил все это плачущее королевство?
31
СМЕРТЬ ВОЙНЕ
Только победители решают, в чем состояли военные преступления.
Г. Уиллс

Спустя три месяца в столице крайщины подле храма Единого впервые появилась эта парочка. Согбенный старик, с медалью медицинской академии, и юная беременная женщина с ним под руку. Оба выглядели, как безнадежные бедняки, но милостыню не просили. Гордо отстояли утреннюю молитву позади толпы, первые выбрались на крыльцо и скромно приткнулись позади шеренги попрошаек. Из храма валил простой народ, затем показались высокие чины, и, наконец, поплыли синие мундиры со своими домочадцами. Начальник гарнизона вышел одним из последних, раскланиваясь с духовенством, пожимая ручку молодой румяной жене…
Скрюченный старик дважды опустошил разрядник тазера в затылок офицера, и так же проворно отступил назад, в густую толпу нищих. Спустя три секунды, укрытая платком молодая жена завыла над телом мужа, служивые кинулись в народ, разбрасывая нищих, но странной парочки и след простыл.
В народе зашептались о том, что миротворцы так и не сумели остановить партизанскую войну. В соседней же Притынщине, где за разделительными шеренгами миротворцев жили в лагерях десятки тысяч беженцев, подобные новости встретили с ликованием. В лагерях перед палатками собирались толпами мужчины в красных повязках и до хрипоты спорили, удастся ли жандармам поймать мстителей…
Не прошло и недели, как беременную девушку видели на вокзале, за минуту до того, как взлетел на воздух международный пневматик с военной делегацией. Во время воскресной службы в Седьмицах старик в белом потертом кителе браво отдал честь полковнику и тут же застрелил его из шрапнельного боксера, запрещенного оружия, признанного негуманным еще полстолетия назад. Вместе с господином полковником погибли две его дочери и адъютант.
Армейское руководство и жандармерия приняли все меры, но неуловимый старик сбежал. Поминки по случаю смерти господина полковника проходили в тех же Седьмицах, господа офицеры сняли синие кители, дружно спели гимн и скупо говорили о том, как много значил он для своего отечества. Когда понесли гроб, навстречу процессии попалась девочка с коляской, а рядом приволакивал ногу невзрачный паренек с бельмом на левом глазу. Впрочем, кто-то из уцелевших военных якобы заглянул деревенщине в правый глаз и позже божился, что увидел там мертвую вечность…
Он снова использовал шрапнельный боксер, причем сразу два, усиленной конфигурации. Разметало и превратило в кашу не меньше шестнадцати человек.
В лагерях беженцев, по ту сторону границы, началось брожение, способное в любой момент перерасти в бунт. Сенат стянул сюда дополнительные силы, вместо сорока ауреев в месяц на члена семьи стали выдавать по пятьдесят, дополнительно роздали муку и воду. А еще подарили людям телевизоры, чтобы те не отвлекались на глупости, а смотрели лучше репортажи о том, как международный суд справедливости решает судьбу гнусного президента, заварившего всю эту кашу…
Полиция накрыла подпольную организацию, и об этом разом закричали в газетах. Главарь преступников на допросе рассказывал нелепые басни, будто бы к нему весной на конспиративную квартиру явился подросток, почти ребенок, и предложил свои услуги в борьбе за освобождение крайщины от слуг Единого, за восстановление прежних храмов и возврат сотен тысяч беженцев. На что главарь подпольной ячейки только рассмеялся и сказал, что детям воевать рано и что его группа вовсе не ставит целью государственный переворот, а всего лишь помаленьку промышляет воровством…
Чего не придумаешь под угрозой смертной казни?
В Катовицах, в доме уважаемого владельца трех магазинов, за три ночи кто-то вырезал всю скотину. Не пожалели даже собаку и новорожденных ягнят. На четвертую ночь подожгли склад с тканями. Взбешенный хозяин нанял охрану, а во главе поставил двоих своих сыновей. Обоим сыновьям ночью, во время патрулирования складов, отстрелили половые органы. Оба умерли от потери крови, поскольку их верные охранники разбежались.
В Бавлицах прямо на свадьбе застрелили жениха. И снова никого не нашли. Родители несчастного убивались, не представляя, кому мог причинить зло их тихий отпрыск, но после кто-то подсказал отцу, мол, в народе ходят дурные слухи… об участии твоего старшего в погромах.
И поползло, с одной лесной вершины на другую, из долины в долину побежала мрачная слава Волкаря-страшилы…
Потом полгода было тихо, и седой генерал в прекрасно сидящей синей форме был счастлив доложить Сенату о новой мирной эпохе. Почти всех партизан выкурили уже из горных схронов, на них охотились автоматы, наводимые по запаху, а чутье у них было в триста раз лучше, чем у собаки.
Счастливая крайщина благодарила мудрый Сенат за новую справедливую власть.
На осенние праздники в Седьмицы прилетела сенатская комиссия. Изучали, как идет процесс сближения враждовавших наций. Восторгались процессом. Славия снова запестрела плакатами, на которых пышные румяные девушки предлагали домашние вина и ночлег в уютных гостиницах. Мирная комиссия Сената рассылала грузовики с гуманитарной мукой и армейскими консервами, а телевидение без устали показывало счастливые улыбки соседей возле опрокинутого пограничного столба. Соседи улыбались и неистово трясли друг другу руки, за их спинами хмуро молчали жены и дети. Бульдозеры заровняли пепелища, вдоль улочек навтыкали привозных тополей, спешно залепили дыры в асфальте и приказали не высовываться калекам.
Дети звонко читали стихи. Начальство хлопало и целовало детей в разные части тела. Затем великолепно сыграл местный струнный ансамбль, правда, все до единого музыканты были спецрейсом привезены из Ласковиц. Затем гостей усадили за длинными столами, разнесли запеченных голубей, козлятину с сыром, и даже подали вино нового урожая.
Генерал в прекрасно сидящей синей форме поднялся, чтобы произнести тост. Руку с блестящим кубком он держал красиво и твердо, так, чтобы у телезрителей не возникало сомнений и опасений.
– Мы строим новую школу, – объявил генерал. – Мы не против, чтобы жители деревень возвращались в родные места. Независимо от вероисповедания. Мы всех призываем вернуться. Мы уверены. Мы заверяем. Смерть войне. Мы обещаем. Война больше не вернется. Смерть террористам. Смерть тем, кто против мира. У вас будет новая Славия. Маленькая сияющая жемчужина на теле континента.
– Это он расстреливал учителей и священников? – шепотом спросил один иностранный журналист другого, пожилого коллегу, который, по слухам, побывал в крайщине во время религиозных и национальных чисток.
Пожилой коллега на секунду оторвался от объектива, коротко кивнул, но ответить не успел. Что-то звонко грохнуло, и от выступающего генерала осталась только нижняя часть. Из брюк торчал обрубок туловища с куском позвоночника и повисшей портупеей.
Рука с крепко зажатым в кулаке блестящим кубком звучно шмякнулась на скатерть. Вино и кровь фонтаном брызнули в лица губернатора, префекта, шефа жандармов и светских ухоженных дам.
Некоторые дамы упали в обморок, прямо в кресла. Офицеры выхватили оружие. Операторы лихорадочно снимали, пока им не запретили.
Пожилой журналист выплюнул жвачку, вставил в побелевшие губы сигарету и повернулся к своему молодому приятелю.
– Это высокоточный палинтон. Мину наверняка навели по букету цветов. Там спрятали передатчик.
– Ты так говоришь, будто знаешь, кто это сделал? – Молодой журналист, втянув голову в плечи, боязливо оглядывал туманные горные склоны.
Пожилой коллега мечтательно улыбнулся.
– Говорят, что он аномал. Поэтому его не могут взять. Его зовут Волкарь.
32
ЖАЛЕТЬ ТУТ НЕКОГО
Звери, живя вместе с людьми, становятся ручными, а люди, общаясь друг с другом, становятся дикими.
Гераклит

– Декурия, за мной, держать строй!
Мы рысью выбежали из улицы-трубы через один из новорожденных переулков и угодили внутрь колоссальной тыквы, изнутри похожей на купол собоpa. Здесь, внутри, плавали десятки фиолетовых трупов. Настоящее побоище.
Сверху стекала и капала вода, хотя «верх», строго говоря, отсутствовал. Гравитационное напряжение плавно распределялось по вогнутым стенам огромного сплюснутого шара, позволяя легко шагать в любом направлении.
– Что там сзади? Есть еще глюки?
– Командир, сзади чисто, ни одной хвостатой сволочи.
– Храни нас Гера! Славно тут побесились…
– Декурия, рассредоточиться в режиме прочесывания! Докладывать о любой находке!
Я слышал нервное дыхание моих бойцов; парни разошлись веером, лучи прицелов метались по неровным стенам. На потолке могло прятаться что угодно. Примерно по центру сферы, на недосягаемой высоте, кружились фиолетовые мертвецы. Очевидно, именно там сходились вектора гравитационных полей. Ходули шагателей грохотали по спекшейся багровой корке, похожей на вулканическую лаву. На вогнутых стенах пустого шара прилепились сотни брошенных домишек, но живые туземцы отсутствовали.
На выщербленном пологом полу, конусом спускавшимся к центру грандиозной тыквы, мы насчитали пятнадцать дохлых лесняков двух пород, зеленых и серых, а также около сорока местных малявок и пятерых убитых поселенцев. Пожилой мужчина в рабочем комбинезоне транспортной службы, две женщины с медицинскими шевронами на рукавах и двое патрульных из числа офицеров, охранявших научный центр. Всех их буквально разорвали на части, а на головах, кажется, поплясали. Опознать в лицо их было невозможно. Одно я заметил четко – в рты им напихали земли, перемешанной со стеклом. Оставалось надеяться, что над поселенцами глумились посмертно.
– За что же их так?
– Волкарь, это звери! Ты посмотри только, нам запрещают в них стрелять при полетах над лесом, и вот чем наша доброта закончилась! – возмущенно запыхтел Карман.
– Их надо было мочить из огнеметов, а не заводить с ними переговоры! – поддакнул Гвоздь. Гвоздю стало полегче, скафандр залил ему рану клеем, остановил кровь и вколол двойную дозу транка.
Маленькая колесная монера, в которой патрульные пытались вывезти сотрудников в безопасное место, обнаружилась довольно далеко, возле одной из улиц, примыкавших к тыкве на большой высоте. Отсюда, снизу, казалось диким, что она не падает нам на голову.
– Командир, пульты разбиты, и в турбины напихали всякого дерьма. Я думаю, патрульных сюда заманили, – доложил Деревянный, обследовавший борт. – Ты ведь знаешь, как эти гады умеют подмаслить… А когда парни спустились пешком вниз, их окружили и насмерть забили дубинами.
– У меня по сектору движение, – сообщил из мрака Хобот. – Похоже на розовых птиц. Три или четыре объекта, точный размер не установлен, примерно три фута высоты. Скрылись в боковой кишке. Двигались не торопясь, на длинных ногах.
– Это точно глюки, – обронил Бауэр.
– Смотрите, местные были с ними заодно, – Гвоздь приподнял ковшом манипулятора тощего горожанина, насквозь пробитого разрядом. В скрюченной ручонке мертвый фиолетовый придурок сжимал грубое железное кайло. – Там дальше их полно, они сидели в засаде!..
– Местные не могли быть заодно, – вдруг подал голос Мокрик, хотя его никто ни о чем не спрашивал. – Смотрите, у многих вскрыты черепа. И здесь тоже. Господин декурион, мне кажется, что это сделали не лесняки…
– Засунь свое «кажется», знаешь куда? – посоветовал Бауэр.
– Снова вижу объекты, похожие на больших птиц, – нервно вклинился Хобот. Я задрал голову, включил прожектор и омыватель щитка. Со дна исполинского шара казалось, что шагатель Хобота стоит на отвесной стене, направив стволы картечниц в широкое горло одной из темных улиц. – Волкарь, атакую!
И послал в темноту очередь кластерных снарядов.
– Мокрик, почему же, по-твоему, лесняки не могли вскрыть им черепа? – спросил я.
– Я думаю, патрульных действительно атаковали и убили… вполне человеческими средствами. Это мог быть религиозный обряд или что-то вроде того… В тот же момент здесь появился еще кто-то, прямо во время боя. И этот кто-то напал на всех сразу…
– Он бредит, – хмыкнул Гвоздь.
– От страху несет чушь… – фыркнул Бауэр.
– Заткнитесь, – прикрикнул я. – Хобот, что там у тебя?
– Пока тихо… Волкарь, можно я продвинусь на пару ярдов? Надо бы проверить. Кажется, там еще кто-то в голубой форме…
– На пару ярдов, не больше, понял? Деревянный, прикрой его!
– Исполняю!
В последний раз я взглянул на замученных патрульных.
– О, дьявол! Волкарь, у нас проблемы…
– Хобот, она слева!..
– Ааа-а, нет!! Не-еет!..
– Декурия, за мной, держать сектора, огонь без команды!
Мы рванули вверх по стене, сомкнув стробы обстрела. Спустя пять секунд мой вес начал таять такими темпами, что я едва не взлетел. Дикое ощущение, когда весь мир вращается вокруг тебя, а ты все время остаешься как бы в одной центральной точке. Слева и справа прыжками приближались Гвоздь и Мамонт, топча ветхие домики туземцев. Пару раз я на кого-то наступил, но предпочел не оглядываться. Живых тут не было.
Следовало немедленно убираться из этой проклятой тыквы! В тот миг, когда я увидел шагатель Хобота и его самого, в разодранном скафандре, сквозь заляпанный чем-то зеленым бронещит, я увидел наше будущее. Деревянный махал манипуляторами, почти прижав свой шагатель к шагателю Хобота, словно счищал с него паутину или тер его мочалкой.
– Командир, они бросились на него сразу со всех сторон! Я сбил их манипулятором.
– Кто бросился? Кто?
Спокойнее места во вселенной я не встречал. Обе улицы, по которым палил Хобот, были пусты и чисты. Теперь в них появились дыры от снарядов.
– Похоже на цапель… Смотрите, они прокусили корпус!
Я навел прожектор. Хобот не врал. Сверхпрочный углепластиковый корпус, укрытый слоем кевлара, в нескольких местах выглядел, как проржавевшая каска. Я не мог представить оружия, которое наносило такие повреждения. Радары показывали полный штиль. Ни один движущийся объект не приближался к нам.
– Хобот, проведи диагностику, живо! У тебя дыры в корпусе! Декурия, ко мне. Сомкнуть строй.
– Волкарь, я ничего не успевал… – перекошенная физиономия Деревянного на экране походила на пористое опавшее тесто. Он здорово наложил в штаны. Никогда раньше за ним такого не наблюдалось.
– Старший стрелок Кадмий, утри слезы! Внятно и четко – что произошло?
– Хобот стоял, а потом открыл огонь. Сразу из тазера и картечницы. Я обернулся, но ничего не успел. Эта сволочь… она залезла к нему под щиток. Сразу две или три. Они там копошились, они пробили ему скафандр. Волкарь, они пробили скафандр! Волкарь, не мог же я стрелять прямо в него!! Я схватил их руками и смял. Они смялись, как… как…
– Волкарь, они растеклись, как детское желе, – почти спокойно доложил Хобот. – Командир, разреши принять ампулу транка?
– Разрешаю.
– Спаси нас мать Гера… – пробормотал за моей спиной Карман, разглядывая покореженную машину Хобота. В кевларе шагателя как будто поселились термиты. В нижней части яйца, там, где сложены понтоны и шанцевый инструмент, зияли десятки дыр.
– Да кто «они»? И где они?
Под ходулями Деревянного растекалась зеленоватая лужа. В луже плавали несколько длинных перьев.
– Они были, птицы… Я видел…
– Ты сбил их манипулятором?
– Что?.. А, да. Оно само собой получилось… Волкарь, я только оглянулся, а эта… эта… она уже подбиралась к моему щитку. Кажется, я двоих смял…
– Мамонт, возьми пробы. Да, здесь и здесь. Надо, наконец, выяснить, что это такое… Декурия, за мной! Внимание, всем выпустить манипуляторы. Парни, смотрите под ноги. На Хобота напали снизу.
Теперь они смогут отбиваться в ближнем бою.
– Командир, тут еще двое, в форме техников. А может, их трое?..
Я вполне успешно глотал из шланга шоколадное пюре, запивая иногда соком, но наступил момент, когда мне надолго расхотелось кушать. Техников раздавило что-то очень большое, и опознать их можно было лишь по цвету одежды. Там, где ее цвет сохранился. Вероятно, их личности смогли бы легко установить по структуре ДНК, но не по отпечаткам пальцев и не по сетчатке. Сложно было даже понять, мужчины это или женщины. Ясно было одно – они убегали, но не успели убежать. Они убегали из центра, со стороны научного городка.
Тот, кто это натворил, оставил после себя следы. Я нарочно вдавил треугольную ступню шагателя рядом, чтобы сравнить. Сравнение оказалось не в пользу боевой машины. Длина круглой стопы с тремя далеко отстоящими пальцами была не меньше восьми футов. И на добрый фут грандиозная пятка продавила металлизированный скелет города.
– Волкарь, на этом континенте нет животных такого размера, – почему-то шепотом заявил Мамонт. – Кажется, в море Ласки живут ящеры, но…
– Они водоплавающие, – завершил мысль Карман. – Я лично прикончил двоих из гаубицы, когда они пытались погрызть грузовую платформу. Волкарь, помнишь, весело тогда было, да?
– Да, очень весело, – подтвердил я, рассматривая просеку шириной в двадцать ярдов, проделанную в бурых зарослях.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31