А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Турма приземлилась, приборы барахлили. То показывали, что под гусеницами монер – липкое болотце, никаких коз и океана, никаких ароматов и струнного перебора, то вообще выдавали полную несуразицу. Скалы вокруг торчали, это точно, голые алые скалы с птичьими норками, наверху – домик, прогретый солнцем, пыльный и пустой, а внизу – бесконечный сонный пляж. И парни нежились на песочке, не в силах связаться с базой и не в силах взлететь. То есть вначале они сидели в скафандрах, с оружием наготове, ставили сенсоры по периметру, но постепенно расслабились…
Пока пляжный сезон не обернулся кошмаром.
Парни, разинув рты, глазели на дикий виноград, на острые вершины, на ласковый штиль. Они высыпали из монер, окунали перчатки скафандров в сияющий песок, они трогали воду и вдыхали запах моря. Декурионы не препятствовали подчиненным, а их лихой командир выглядел так, словно хлебнул литр неразбавленного спирта. Некоторые утверждали позже, что глаза Бродяги Марша подозрительно увлажнились, но я в это не верю. Зато я верил Маршу, когда он отчитывался перед комиссией легиона о том, что случилось дальше.
Над пляжем появились птицы. Не мелкие игривые ласточки, а белые, стройные птицы, так похожие на чаек. Мелодично курлыкая, они снижались над одуревшими манипулариями, над нагретым металлом монер, а потом разом замолчали и бросились вниз.
Попадали камнями, и каждая выбрала цель.
Над чудесным пляжем Марша одна за другой срывались в пике красивые белые чайки. Их клювы превращались в пилы и пробивали головы десантников вместе со сверхпрочными шлемами. Так продолжалось, пока Бродяга Марш не вколол себе тройную дозу «ампулы силы». Ускорив реакции до предела, он перебил десяток тварей из личного поясного тазера, примеру командира последовали другие парни. В самый разгар боя ласковый песок и нежный прибой затрепетали, задергались, как на старой кинопленке, скалы отодвинулись, покрылись черным мхом, и не стало ни домика с виноградом, ни качелей, как не стало раньше и женщины…
2
НАПЕРЕКОР «НЕЛЬЗЯ»
Великая раса может иметь только ужасное и жестокое происхождение.
Ф. Ницше

Оберст еще пива взял, и наплевать ему, что мы несовершеннолетние. Мы спросили – на фига он нам помог, от ментов увез – рисковал ведь. А Оберст, такой, смеется и говорит:
– Если мы не будем помогать друг другу, то кто же спасет Россию?
Эта фишка нас разом прибила, молчим, и пернуть нечего.
Спасти Россию – это, млин, сильно. Такими словами не бросаются. И чем дольше я его слушал, тем больше мне по кайфу было. Оберст ни фига не грузил мутью всякой, про обязанности или ответственность, или там, про будущее, и что надо куда-то готовиться, в институт поступать, или про армию.
Он сказал, что армия прогнила, потому что страна потеряла национальную идею. Как только дерьмократы дорвались до власти, они забили болт на Россию, стали грести бабки, а в Москву отовсюду собрали урюков всяких, чтобы русских людей придушить. В Москве уже нет русских, нами правят гондоны, закосившие под русских и нарочно сменившие фамилии. Они продают все на Запад, и всех нас раком перед Америкой и Израилем поставили, а еще китайцев полно. Оберст сказал, что в Сибири есть уже такие города, где на ресторанах надписи: «Только для китайцев»; русским людям, млин, вход запрещен.
Тут Лось, такой, затрясся, забулькал, как чайник, и сказал, что у Мюллера брат старший в администрации района сидит, по торговле как раз, и то же самое твердит. Что если бы Горбачев и Ельцин не пустили всяких сионистов и чернозадых разворовывать страну, то мы бы зашибись жили, и Америка бы в полной жопе была, и Израиль, и Эстонии всякие, и вся остальная шушера. И что китайцев напустили, они все рынки захапали, косоглазые уроды, а менты с них лавэ гребут, а наших, русских барыг обувают и с рынков гонят.
Оберст сказал, что брат Мюллера рассуждает верно и он рад был бы с ним познакомиться. Потом он свистнул бармену, и тот принес нам несколько книжек. Я вначале напрягся, думал – фигня какая-то, типа Библии, но оказалось – книжки четкие, то что надо. Про национальное единство, про то, сколько всякой сволочи развелось в стране и как можно с ней бороться. Там было как раз то, о чем говорил Мюллер, только понятно и коротко, а Мюллер гундит часами, все у него придурки, и непонятно, кого идти мочить.
Мы, такие, переглянулись, и рассказали Оберсту про Мюллера, что он первый в колледже, млин, задумал побрить тыкву, и первый придумал косорылого отметелить. Того, что секонд-хендом на углу Жукова торговал. Тогда нас первый раз и замели в ментовку, и шлакоблок какой-то на нас наезжал, что мы позорим город, и всякую такую парашу нес, а еще сказал, что его бы воля – всех бы утопил, как щенков.
А я, такой, ему и говорю – зашибись, что не ваша воля! А Лось, такой, ему говорит – давайте, защищайте вьетнамцев и черножопых, они уже всех свободных баб перетрахали, скоро за ваших жен возьмутся, тогда и поглядим, кто прав окажется!
Этого гундоса в погонах конкретно колбасить начало, он полез на Лося, типа, – сопляк, урою, и все такое, но его тут другие менты перехватили, успокоили. А у Лося и Мюллера крышу снесло, им обидно стало, что их топить собираются; Мюллер же больной, на всех кидаться начал, его к батарее наручниками пристегнули. Потом тетка приехала, инспекторша по несовершеннолетним, и на ментов этих сама разоралась, а нас отпустили. Еще лейтенант, когда мамаша за мной пришла, сказал, чтобы сильно меня не наказывали. А мать, такая, говорит – как это не наказывать, если они человека чуть не искалечили? А лейтеха, такой, ей говорит – еще неизвестно, кто человек, а кто нет. Вот, и мы пошли, короче…
«Честный русский человек», – подумал я.
Оберст посмеялся, сказал, что лейтенант – молодец, сразу видно, что честный русский человек, и что мы тоже молодцы. Но, к сожалению, многих русских людей оболванили, раз они ненавидят собственных детей. Еще Оберст сказал, что офигительно уважает форму, но не всегда стоит ее носить. Иногда приходится вести себя скромнее. Фишка в том, сказал Оберст, что народ на измене сидит, потому что всякие членососы-журналисты поливают грязью Движение и Идею. Что по улицам тусит до хрена гопников, которые думают, что достаточно надеть белые шнурки и побрить тыкву, и ты уже крутой. А потом эти гопники отфигачат кого-нибудь левого или бабки стрясут, или сопрут чо-нибудь, а в газетах тут же орут, что во всем, млин, виновато Движение.
Оберст спросил, мы что, собираемся так всю жизнь проколбаситься – тусоваться, глушить пиво, тырить арбузы у носорогов и махаться с московскими фанами. Мы, такие, говорим – а чего делать-то? Оберст спросил, знаем ли мы того-сего, фамилии всякие называл, но мы никого не знали. Он сказал, что это великие, млин, люди и что обязательно нам про них даст почитать и расскажет. Он спросил, куда хотим идти работать или поступать, хотим ли мы заработать конкретное лавэ, без всякого, млин, воровства и подстав. Мы, такие, заржали, уже бухие сидели.
Лось говорит:
– Куда тут, на фиг, поступать? Экзамены дорогие, ты нас, чувак, с кем-то спутал.
А Оберст, такой, не обиделся, заказал еще по децилу пивка и говорит, млин, что экзамены для лучших русских ребят потому такие дорогие, что кое-кто не хочет, чтобы мы в институты поступали и хорошее бабло потом зашибали. Кое-кто хочет, чтобы мы вечно в дерьме сидели и не высовывались, а в институтах будут всякие хачи и кацы учиться, и негры с ними заодно, и баб наших драть будут, и хаты лучшие покупать, потому что для них все льготы, а для нас – хрен без масла.
И насчет армии сказал, что надо готовиться. В смысле, не в армию, а готовиться выступить на защиту страны от врагов; это, мол, разные вещи. И те, кто составит сегодня костяк боевых дружин, они завтра сами возглавят Движение и страну. Потому что, рано или поздно, русский народ проснется и сам обратится за помощью к своим истинным защитникам. Наш народ – он очень терпеливый, сказал Оберст, он терпеливый, млин, и доверчивый. Потому что мы, русские, – добрые и позволяем всякой сволочи нас дурить.
И так, млин, зашибись он нам все растолковал, что плакать захотелось. Сидим, такие, с Лосем и конкретно тупим. Оберст спросил, понимаем ли мы, почему мы – лучшая часть молодежи. Тут мы с Лосем слегка пересрали, уж больно замутил Оберст непонятно. А он, такой, сказал, что книжек нам еще даст и что друзьям можно дать почитать, а сейчас нас домой отвезет. Он сказал, что мы лучшие, потому что не рабы.
Мы – не рабы.
Мы – будущее. Мы львы, для которых нет невозможного.
Мы – дети, творящие новый мир наперекор «нельзя».
Еще полгода назад я читал эти слова и чувствовал себя полным бараном. Теперь я стал человеком и знаю, чего хочу. Я знаю, почему мы лучшие и почему на нас надеется вся Россия. Оберст отвез нас домой и дал нам по пятихатке. Мы, такие, прибалдели, говорим – за что? А он ржет, руками машет, мол, фигня. Если очень хочется рассчитаться, говорит, обещайте, что прочтете книжки и мне потом перескажете. Учитель, млин, нашелся.
Лось, такой, задергался, говорит мне – ну его на фиг, баблосы брать, а? А Оберст, типа, обиделся и говорит, млин, что можно в десять раз больше срубить, если дурью по дискачам не маяться, а вступить в отряд и работать на благо родины.
Тут мы конкретно припухли.
«Серьезные ребята», – подумал я.
Оберст спросил, хотим ли мы познакомиться с серьезными ребятами. Он спросил, кто у нас центровой. Лось сказал, что вроде как Мюллер, но в последнее время он всех достал, потому что гонит пургу и подсел на колеса. Оберст грустный стал и говорит, что с наркотиками и водкой нам не по пути. Мы, такие, с Лосем, говорим – а с кем нам по пути?
Оберст сказал, что наркота и водка – это для гопников, а для тех, кто призван спасти страну, годится иногда выпить благородного пива. И не в одно жало, а в компании преданных соратников. И что мы можем позвать пацанов, и все приходить в субботу к нему в кафе. И телефон дал, если что. Баблом помочь или насчет ментовки. Мы спросили – а как можно бабок срубить, чтобы не сесть? А Оберст сказал – есть вариант.
Надо одного носорога заставить просраться.
А Лось, такой, ржет – какие проблемы? Он. когда набухается, как буратино дурной, становится; шлакоблок, короче. Я как-то сразу, млин, просек, что геморрой наживем нехилый, но вслух не сказал. Уж не знаю как, но просек.
Проблемы в том, сказал Оберст, что отмудохать носорога мало. Надо сделать так, чтобы он свою вонючую семейку собрал и из Питера навсегда свалил. Надо сделать так, чтобы все его кунаки сраные, мафия черножопая, на измену сели конкретно. Я спросил – семейку? Значит, надо накидать не хачу, а его семейке?
Вот именно, заулыбался Оберст.
У хача две дочки.

ЗАПАХ КРОВИ
…А с женщиной вышло совсем не смешно.
Три недели назад Бродяге Маршу показалось, что под нами сухо, и судовой навигатор отчитался о сплошном скальном массиве. Все помнят, что стало с Бродягой Маршем. Его монера провалилась, как ложка в черешневый сироп, даже не чавкнула. Остальные машины турмы зависли на подушках, пилоты успели отреагировать. Мы сидели в седлах шагателей и видели, как погиб наш декурион.
Через девять минут подогнали спасатель с буром, но спасатель чавкнулся точно так же, хотя до этого, в трясинах Хеопса и в озерах жидкого галенита на Малой Октавии, техника действовала безупречно. Спасательный диггер пробивает дыру в любом материале, весь вопрос в скорости.
Так считалось раньше. До встречи с «капризом К-4», как обозначено явление в нынешнем реестре.
Сизый язык, восемь миль в длину и три в ширину, медленно ползущий по направлению к океану, а примерно по центру языка – явно искусственное сооружение, похожее на доисторическую нефтяную платформу. Бродяга Марш дважды облетел объект на малой высоте, потом выкинул щупы, и щупы подтвердили показания эхолота – внизу базальтовая плита. Радиация – ноль, биологическая угроза – ноль. Самое дикое, что связь функционировала идеально и диспетчеры на экранах триремы увидели то же, что и Марш, и все мы. Громадное сооружение, вроде металлического гриба на толстой ножке, с лестницами, тоннелями, трубами и посадочными пандусами. Как минимум, триста футов высотой. Такой комплекс не построишь за неделю и не вырастишь из кристалла. Это сбило всех с толку. Наверху затеяли спор, обрадовались, что нашли следы серьезных технологий, это переворачивало все представления о планете, но в суматохе забыли об осторожности. Бродяга завис футах в двадцати от земли, совсем близко к тому, что он окрестил «буровой платформой». Он был один в маленьком разведботе и потому мог позволить себе рисковать.
Он передал, что на аппарели нижнего яруса, точнее, на косо торчащей, полукруглой пластине, отдаленно напоминавшей посадочную аппарель, у самого края, видит женщину в белой тунике. Он приблизился к поверхности земли, сизому мертвому камню, и камень прыгнул ему навстречу…
Так показалось нам издалека. Естественно, никакие женщины в белом там не бродили. Учитывая, что туземки в тех краях вообще не носят белое и мало похожи на нормальных женщин. Пока ждали диггер, почти стемнело; наши боты кружили поблизости, доставляя на орбиту тысячи снимков того, что Марш обозвал «буровой платформой». Я просил разрешения на высадку у центуриона, и другие ребята тоже просили, но нам отказали. Я просил выпустить нас не на землю, а прямо на верхний этаж этой самой «нефтяной» платформы. Платформа тем временем росла, расширялась беззвучно, выбрасывая в стороны все новые псевдометаллические секции, штанги и профили. Это не мог быть металл; какой же металл в холодном состоянии способен так гнуться?
Впрочем, на Бете многое неправильно.
Диггер опустился уже во мраке и провалился в камень после первого же залпа буровых патронов. Хорошо, что он был полностью автоматический, оператор находился в выносной монере. А еще спустя час начала погружаться в жидкий камень и эта искусственная громадина, высотой со стартующий звездолет, которую так и не отважились потрогать. Плавно, беззвучно утонула, вместе с диковинными скошенными башнями, решетками, раструбами и замершими вертикальными транспортерами…
Бродяга Марш должен был идти на повышение и возглавить Отборную центурию разведки. Он презирал гибридные протезы и усилители зрения. Кроме него полегли сотни достойных парней, сгинули в хитроумных ловушках этой чертовой Беты, пока мы не догадались, что подлые горожане…
3
ДЛЯ НАС НЕТ СЛОВА «НЕТ»!
Я знаю, зачем жить, и для меня совсем не важно, как.
Ф. Ницше

Я сказал пацанам про Оберста – мол, так и так, есть конкретный чувак, зовет побазарить, пивка попить, да и башли срубить можно. Только я сразу понял, что ваньку сморозил, потому что Мюллеру нельзя такое говорить. Он же чеканутый, кидается сразу, а Ильича тогда не было. Мюллер сказал, что ему в лом переть на другой конец города, чтобы хлебнуть теплого пива, да еще неизвестно, может, это менты на понт берут. Мюллер прогнал, что есть конкретная тема – отфигачить уродских растаманов после концерта и бабла стрясти. У них там как раз в ДК Газа, фигня какая-то намечалась – всякие ублюдочные ниггеры прикатили, млин. Как назло, в этот день.
Но вышло так, что мы к Оберсту не поехали, а он нам опять помог.
Роммель, Фриц и другие Мюллера послушались. Мы с Лосем сперва решили, что не будем от коллектива, млин, отбиваться и пойдем вместе со всеми. Только я все равно Оберсту позвонил. Это, типа, в среду было или в четверг, уже не воткнусь точно. Еще кто пошел, дай прикинуть?
Еще Зима был, Латыш, Томас и оба брата Борисовы, эти вообще отморозки, я с них фигею. Раньше клей нюхали, пока к Ильичу не прибились, он их отучил. Ильич живо мозги вправил, вдолбил им, что мы наркоту не признаем и водяру тоже. Тогда Борисовы втихую на какую-то дурь перешли, с утра торкнутся по децилу, и – глаза в кучку. Оба, млин, из спецшколы, ну, этой, для особо одаренных, млин. При них, в натуре, такое говорить нельзя. Я слышал, Борисовы своего черепа даже отлупили раз. Он бухарик у них, полез как-то по карманам, бабла на водяру не хватало, ну, у сыночков и тырнул. Они его отмудохали, потом чуть в колонию не загремели.
Не, меня конкретно не втыкает с такими жмурами хороводы водить, но тогда выбора не было. Мы ж не хотели с Лосем вдвоем лыжи навострить, типа обосрались.
Потому что мы – белое сопротивление.
Для нас нет слова «нет».
Мы умеем ждать момент, когда надо прыгнуть! Ну, поперли мы с этими бакланами, хотя все равно, млин, забойно вышло. Братья Борисовы еще двоих кренделей привели и девчонку. Мюллер с Ильичом тоже баб хотели позвать, но вышло так, что пришла только ильичевская Стелла. Хотя Ильич вспоминает, что она его телка, только когда бухой, а трезвому – ему насрать с кем она трахается. А Борисов-старший, Шварц его погоняло, потому что на Шварцнеггера похож, он прогнал такую фишку, что его телку каждый может отодрать. Она из какой-то загородной путяги, только на учебу давно забила. Короче, эта шняга всех так проперла, что, может, с бабами что обломится. Томас, Зима и Роммель – они ж вообще мелкие, небось сосаться-то толком не умеют…
Ну, я не стал больше про Оберста говорить, что он нас в гости ждет. Дернули по пиву и помчали. А Лось, такой, мне говорит – Ильича нет. Может, заскочим к нему, позовем к Оберсту? А если Ильич согласится – бортанем остальных, ну их на хрен! Если Ильичу в кафе понравится, то он пацанов лучше нас уговорить сможет.
Я согласился. Мы с Лосем даже не обкашляли, на хрена вообще к Оберсту переться. Надо, и все. Мы-то понимали, потому что уже там были. Мы понимали, что не хотим обкумариться, как Шварц, и до тридцати лет махаться после матчей.
Потому что мы – борцы.
Мы – единственная зеленая ветвь.
Мы – спасение белого человека.
Мы с Лосем за Ильичом заехали. По пути еще я просек, что зря едем. Звоним, такие, никто не отпирает. Стучим, млин, вдруг смотрим – замка нету, на фиг. Заходим, такие, Лось говорит, мол, – вдруг что, сразу назад. А Ильич в коммуналке живет, там этих комнат и соседей – усраться можно. Нашли мы его, придурка, он никакой. Стелка в наушниках, трясет башкой. Я, такой, говорю Лосю – пошли отсюда, на хрена нам это говно нужно?
А Ильич, такой, – ты кого говном назвал? А сам качается, харя пьяная. Пива, прикинь, ящик, наверное, высосал.
А Лось, такой, на меня смотрит, млин, типа, что делать будем? Драться, что-ли, с ним? Я сказал – Ильич, замнем, я не говорил, ты не слышал. И тяну Лося за собой. Вышли, такие, Лось говорит – Ильич задрочил, и другие задрочили. Фигли мы всякой парашей маемся, а Ильич совсем дятлом стал. Был конкретный пацан, ведь он же первый в прошлом году, на день рождения фюрера предложил колонной выйти, и с «легионом» знаком, и с «бригадами»…
И сам был против махачей всяких, сам Мюллера, придурка, уговаривал, чтобы вместе с «легионом» нормальную демонстрацию устроить, без повязок там, без флагов, а с четкими требованиями. Пацаны из «бригад» ему плакаты тогда обещали, с картой России, про абрамовичей всяких из Кремля, и листовки еще, сколько Путин хачиков в страну напустил. Еще обещали бабла подкинуть, и жрачку обещали организовать, если подтянемся. Все из-за Мюллера, мудака, сорвалось. Он же вечно хочет главным быть…
Я-то, дурак, Ильича больше всех Оберсту похвалил, а хвалить некого. Видать, в черепа своего Ильич пошел, уже понятно, что бухариком станет.
А Стелла выбежала, такая, и с нами поехала. К Шварцу сначала зарулили, млин, там подвал классный, ну, остальных подождали. Фриц и Роммель приперлись, бакланы, у Роммеля труба нехилая, в тряпке, а Фриц, как всегда, с прутом. Приперлись, такие, и давай на Шварца наезжать – мол, на тему его телок знакомых. Тут, смотрим, Мюллер выходит, мокрый весь, раздетый, в майке, млин, а потом младший Борисов и еще кто-то. Они там, короче, на троих эту шварцевскую телку уже раскрутили, а Фрицу и Роммелю ни хрена не досталось. Фриц, такой, заплакал, типа, нас бортанули, все дела, и Зима с ним на пару…
А шварцевская Ленка – клевая… Без лифчика, на фиг, вообще без ничего, в свитере Борисова-младшего сидит, такая, ржет и пиво пьет. Ни фига, говорит, больше не хочу, отвалите, уроды.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31