А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Командир, у них пустые картриджи. Выпустили весь боезапас. Они не могли промазать… Командир, не лучше ли нам закрепиться в здании комбината?
Это снова произнес Карман, уж он-то знал, что говорит. Потому что Карман один выходил против троих в учебных боях на арене и прикрывал нас со Свиной Ногой, когда мы удерживали посольство на Альфе Геркулеса от взбесившихся опиумных фанатиков из клана Орла… Кармана не упрекнешь в трусости, поэтому я промолчал. Но я прекрасно понял, на что он намекал.
Даже если внутри внешнего шлюза комбината что-то враждебное и скрывается, там можно спрятаться и пересидеть, периодически требуя подкрепления. Потому что это искусственное сооружение. Там не должно быть глюков. За карантинные шлюзы лазаретов глюки не проникают.
Раньше не проникали.
В наушниках заплакал ребенок, затем зашелестели мягкие лапки с коготками. Восьмикратно ослабленный фильтрами в ноздри лез запах обветренного сырого мяса. Дождь колотил по иссиня-черному полотну дороги, в улицах-трубах заунывно хлопали окна. Ажурная сеть, окружавшая дорогу цепью серебристых обручей, повисла рваными лохмотьями. Впереди, за поворотом, лежал еще один мертвый клибанарий.
Вторая декурия погибла.
– Что в твоем секретном конверте, Волкарь? – спросил вдруг Гвоздь. Он здорово ослаб, это было заметно даже по голосу. – Волкарь, мы ведь не совсем дураки. Если там сказано, что всем нам суждено подохнуть, я хотел бы знать заранее…
– Мой контракт тоже предусматривает полную свободу информации, – встрял Хобот. – Волкарь, мы хотим знать, что за чертовщина тут происходит!
– Может быть, ты поговоришь с нами, прежде чем нас прикончат? – уже громче предложил Карман.
Парни были на грани.
– Пусть меня лишат жалованья за год, пусть меня отдадут под суд, но на энергостанцию я не пойду, – заявил Карман. – Вторая декурия не прошла дальше этой дороги.
В наушниках шуршали сотни крыс. Они грызли и грызли, перемалывали челюстями мокрое дерево. Иногда кто-то тяжко вздыхал.
– Волкарь, ты зря на нас ополчился, – примирительно залепетал Хобот. Он, когда хочет, умеет изобразить самую невинную овцу на свете.
– Хорошо, – сказал я. – Раз вы не верите, читайте. Я открою вам мой конверт.
И задал процессору шифр.
Не знаю, чего они ожидали, но мой запечатанный конверт содержал всего две линии информации, предназначенные для экстремальной ситуации. Первое. На случай моей гибели, Медь назначал командиром декурии Свиную Ногу, а на случай его гибели – Хобота. Хотя об иерархии заместителей и так всем было прекрасно известно. Вторая линия содержала сведения относительно так называемого острова Спасения. Якобы за линией болот, в джунглях прятался еще один город, где находили пристанище всякие отщепенцы, авантюристы и дезертиры. Якобы там заправляли лесняки, а нашим дезертирам давали по женщине или даже по две, из числа туземок, и поили всякой дрянью, наводящей счастливые глюки… Об этом много болтали в курилках последний месяц, так что мои клибанарии остались слегка разочарованы. Мне предписывалось жесточайшим образом подавлять всякую болтовню насчет этого мифического города, выявлять тех, кто сеет панику, и немедленно докладывать в особый отдел центурии. Не центуриону, а в обход него, сразу в особый отдел. Мало того, в случае, если подозрительные настроения проявятся и у самого центуриона, об этом тоже следовало немедленно доложить.
– Вот как… – разочарованно протянул Карман. – Выходит, что тебе приказано стучать на самого центуриона?
Чем ближе надвигались перекошенные желтые створки ворот, тем отчетливей звенел во мне сигнал тревоги. Нельзя было туда идти. Очевидно, раньше у грузовых ворот постоянно болтались тупые ленивые горожане. По сторонам тут и там громоздились кучи мусора, какие-то полусгнившие плетеные корзины, тряпичные куклы, обломки дерева…
– Волкарь…
Но я уже слышал сам.
В тот момент я впервые услышал песню.
«Не сбежишь от лап моих,
Не сбежишь от дяди Бир-ра…»
Старческий противный тенорок пропел несколько невнятных слов и растворился в шуршании эфира. Остался только стук дождинок по щитку. Затем в эфире снова зашептались, зачастили невнятно, скороговоркой, будто спорили несколько беззубых старух.
– Эй, кто поет?! Прекратите!
– Волкарь, похоже на пьяного.
– Ты тоже слышал?
– Разве тут служат ветераны?
– А разве может быть глюк на закрытой волне?
Хорошо подмечено. Невидимый певец проблеял дурацкий стишок по радио.
– Господин декурион, а персонал комбината может использовать наши частоты?
– Нет, это запрещено. Все, прекратили болтовню! Смотреть в оба!
И тут началось.
Замелькало с бешеной скоростью. Взвыл пеленгатор. Дважды очередями выстрелил Бауэр. Несколько размытых объектов приближались с севера, на большой высоте, но быстро снижались. Похожие на облака газа.
Сильнее понесло тухлым мясом.
Совсем рядом, за грядой карминовых холмов, ударила гаубица. На нас сверху посыпались осколки оборванной улицы-кишки. Если бы не бронещиты шагателей, нас бы точно раздавило.
– Вижу стаю птиц! – доложил Гвоздь. Он тащил автопушку, снятую с бота, и, соответственно, обладал самой сильной оптикой.
– Хлор, в центр! Остальные – прикрытие!
– Есть прикрытие!
Гвоздя тут же окружили, ощетинились стволами. С этой секунды он представлял нашу самую крупную огневую единицу.
Облака снизились и распались на несколько стай, состоящих из стремительно пикирующих птиц. Они мчались прямо на нас, вытянув шеи с грозными загнутыми носами.
С прямыми блестящими хоботами.
С широкими зубастыми пастями, больше подходящими для болотных ящеров. Очень разные, но одинаково энергичные твари.
– Деревянный, огонь!
Палинтон закашлял с характерным воющим придыханием. В небе расцвели десятки оранжевых цветов. Ближняя к нам стая рассыпалась на части.
– Ага! Вот вам, гадины!
– Ниже бери, с упреждением! – надрывался Карман.
Кто-то прорывался сквозь частокол помех.
– Я – Селен, слышу вас, говорите. Говорите же, дьявол!
Молчание. Далекий детский плач. Бьющая в ноздри вонь мясной лавки. Стук дождя по корпусам машин. Прерывистое дыхание моих подчиненных. Хлопанье крыльев.
– Командир, меня атакуют! – вклинился в наше дыхание Свиная Нога.
Где-то там, на краю города, он открыл огонь. Секунду спустя неподалеку снова заухала гаубица, ей ответили беспорядочные очереди картечных эвфитонов. Плоская улочка, по которой мы совсем недавно шли, затряслась. Рядом осыпалось несколько мелких шпилей. Шоссе пошло трещинами, но пока держалось.
Гвоздь дал первый залп из пушки. Две стаи были уничтожены за пару секунд, они пролились на землю мутно-зеленым дождем. Птицы не умирали в полете, они переставали функционировать. Такое выражение подходит лучше. Некоторые шмякались о дорогу и вскакивали на ноги, даже если нога была всего одна и отсутствовала половина тела. Проходило несколько секунд, и оставшаяся половина на глазах разлагалась.
– Бауэр, берегись, они позади тебя!
Мы слишком увлеклись воздушными целями. Десятки пернатых, готовясь вонзить хоботы, подбирались к нам по обочине.
– Вижу… Ах ты, отрыжка кита!
Бауэр совершал рывковые движения, словно собирал с себя пыль. На его ходулях и корпусе, лихорадочно орудуя клювами, повисли сразу штук восемь птиц.
– Бауэр, береги голову! Мокрик, помоги ему!
На сей раз Мокрик действовал шустро. Он принялся колотить по шагателю Бауэра железными кулаками манипуляторов. Зубастые гадины взрывались и стекали вниз, превращаясь в лужицы, наполненные перьями.
– Дьявол, дайте мне обзор!
По команде Гвоздя мы разом присели, укоротив ходули вдвое, и стали похожи на только что вылупившихся птенцов. Гвоздь один остался на прямых ходулях. Сзади его подпирал Хобот. Опять заревело орудие, мигом образовав вокруг дороги подобие красноватой дымки. Это на ширину в десяток футов по вертикали крошился и обваливался город.
Две стаи фламинго не успевали затормозить. Вблизи было особенно заметно, что даже крыльями они машут совсем неправильно, слишком часто, как мухи или стрекозы. Двенадцать стволов изменили угол обстрела, вместе с их наклоном сместилась полоса разрушений. Две широкие зубчатые башни рухнули, придавив защитную сеть над дорогой, за ними посыпалась целая роща острых шпилей. Гвоздь орал что-то неразборчиво, в визоре прыгала его счастливая, перекошенная рожа. Вокруг его ходуль горкой дымили отработанные картриджи. Позади шепотом ругался Бауэр – птицы успели отгрызть ему правый манипулятор и ствол у огнемета.
Я безуспешно вызывал бортмеханика.
– Свиная Нога, слышишь меня?! Свиная Нога, отвечай!
Но Цинк не ответил.
В тишине, через наружные микрофоны я различил сухой хруст, который ни с чем не спутаешь.
Сухое похрустывание. Это оседал город; от пустотелых зданий отваливались целые куски, там, где железным языком прошлась наша пушка. Порвались и рухнули вниз за изгибом шоссе две или три висячие улицы, соединявшие эти сферы между собой. Вокруг стало удивительно свободно и свежо. Кажется, даже смердело сырым мясом не так сильно, как раньше. Дорога вздрогнула, взметнулись облака рыжей пыли.
– Командир! – Я не заметил, кто из бойцов кричал, но хорошо заметил причину крика.
Розовая пакость пробила мой щиток. В паре дюймов от лицевой части шлема очутилась широкая серая пила с тремя рядами загнутых в разные стороны зубцов. Больше всего это походило на инструмент для валки леса. Сама птица устроилась наверху, на стволах моей пушки, и приготовилась уже нанести второй удар, мне по черепу, но тут ее кто-то разнес на куски. Серая пила повисла прямо перед моей физиономией, и минут пять я сражался с ней, пытаясь освободить обзор, пока она не рассыпалась сама, в мелкое пыльное крошево.
Рассыпалась, словно кто-то отключил связи, удерживающие атомы этого буйного создания. В щитке зияла дыра, неистово моргали аварийные датчики потери герметичности.
– Волкарь, они боятся! Они убегают, струсили!
– Ты видел их? У этих вместо клювов два острия, как у комара, только два!
– Откуда эта нечисть, командир?! В лежбище Псов такого не встречалось…
– Волкарь, у меня снаряды на исходе!
И вдруг стало тихо.
На шоссе тлели кучки чего-то зеленого, нам на головы бесконечным медленным снегопадом опускались перья. Ребята палили вверх. Последняя стая, сильно поредевшая, удалялась в сторону центра города, туда, где сливался воедино целый клубок кишок-улиц. Этот раунд мы, кажется, выиграли.
– Командир, там что-то другое, не птица!
– Там, Волкарь, правее! Хобот подстрелил его!
Я приблизил изображение. Правее, за обочиной, среди искалеченных осколками шпилей и спиральных раковин, действительно что-то темнело. Что-то длинное, бесформенное, почти черное на буро-красном фоне городского тела. Темная масса, убийственно похожая на… оторванную медвежью лапу, проваливалась в щель между разбитыми шпилями.
– Волкарь, там было что-то… вроде горбуна.
– Ага, похоже на волосатого горбуна! – возбужденно прохрипел Бауэр. – Мы с Хоботом мочили птичек и не сразу его засекли! Волкарь, он здоровенный, как носорог!
В эфир прорвались одновременно крики Свиной Ноги и бортмеханика третьей декурии.
– Волкарь, это новый глюк! – заорал мне в ухо бортмеханик. – Дьявол, они раскачивают бот! Они подкрались снизу!
– Кто подкрался?!
– Есть! – завопил где-то далеко Свиная Нога. – Ах ты, гад! Волкарь, они рвут обшивку!
– Кто рвет?! Опять комары?
Вместо ответа Цинка послышалось мерзкое хихиканье, и тут же, словно царапанье десятков когтистых лапок. Потом задышали, коротко и влажно, как уставшая собака.
– Господин декурион, вы когда-нибудь слышали о таком?.. – Мокрик и Хобот задрали головы. Город нависал над нами стеной. Казалось, что мы находимся примерно в центре алюминиевой тарелки, которую вдруг сильно загнули с одной стороны.
Я представил себе, что случится, если вся столица, массой в несколько миллиардов фунтов, сколлапсирует в черную дыру. Очевидно, наша атака привела к неожиданным флуктуациям. Нельзя было стрелять по самым большим тыквам, внутри которых напряжения достигали максимума. В центре таких тыкв и в спокойные недели иногда пропадало оборудование, и даже трижды гибли люди.
Гравитационный коллапс. Есть человек, и вдруг – резкая потеря веса, а для окружающих он удаляется и уменьшается с бешеной скоростью. Шагнул не туда, куда следует, не поверил показаниям приборов и пропал вместе с ящиком оборудования, со скафандром и даже вместе с носильщиком-гибридом, которых так боялись туземцы.
Такие случаи фиксировались и в других городах.
– Парни, не дрейфить, не смотреть туда. Это тоже глюк, скоро исчезнет. Все ко мне, «низкая черепаха»! Сомкнуть сектора обороны!
Я подумал, что Карман прав и нам, при любом раскладе, необходима передышка. Даже если на комбинате сильный пожар, мы проберемся по тоннелю в жилую зону, отыщем защищенное место, где сможем спокойно перевязать раненых.
Стоило мне так подумать, как в наушниках задребезжал старческий гнусавый тенорок.
«Не сбежишь от добрых лапок…
Не уйдешь от Бир-ра… хе-хе…»
Я представил себе бесконечные переходы фабричных корпусов. Чтобы найти засевшего в радиоузле певца, придется вылезать из седел и идти пешком.
Идти внутрь мне совершенно не хотелось.
37
КАДЕТ
Знающий людей – разумен, а знающий самого себя – прозорлив.
Лао Цзы

– Как твое имя, кадет?
– Тебя не касается.
– А меня зовут Бродяга Марш.
– Ну и что с того?
– Теперь я понимаю, отчего у тебя постоянно разбито лицо. Ты всем так сразу хамишь?
– Нет, не всем. Только наглым старшекурсникам.
– Между прочим, я старше тебя всего на год. Я слышал, тебя зовут Волкарь?
– Я сам себя так назвал.
– Отличное имя. Кажется, это что-то из славийских сказок?
– Да, что-то в этом роде, но я сам не помню.
– Можно спросить у декуриона, он разрешит поглядеть в библиотеке.
– А зачем? Я не хочу ничего вспоминать.
– А знаешь, ведь мы почти земляки. Ты слышал, кто такой был Бродяга Марш? Этот парень был благородным разбойником и жил в Любавии триста лет назад. Ты хоть знаешь, где Любавия?
– Мне наплевать. Слушай, Бродяга, или как тебя там, скажи уж честно – ты просто хочешь выведать, почему я так хорошо бросаю ножи?
– Да, я видел, как ты дрался на учебных ножах. Это просто здорово, ты победил троих, даже Счастливчика Мо! Клянусь Юпитером, за два года, что я здесь, этого никому не удавалось!
– Просто у меня неплохая реакция.
– Неплохая?! Ты смеешься, Волкарь? Здесь ведь у всех неплохая реакция. Слушай, как насчет того, чтобы держаться вместе? Я собираюсь сдавать экзамены на второй и третий цикл. Если уж попал сюда, то надо стать офицером.
– Зачем мне держаться с кем-то вместе?
– Ну… как знаешь. По-моему, Счастливчик Мо затаил на тебя зуб. Ты, кажется, подрался здесь уже со всеми, да? Не тяжело тебе жить, когда вокруг нет ни одного друга? Ладно, как хочешь, я пошел…
– Эй, погоди! Зачем? Ты не ответил.
– Что «зачем»?
– Зачем все это – друзья, компании, выпивка? Зачем тебе столько людей? Зачем тебе я, если ты и так все время в компании?
– А зачем ты все усложняешь, Волкарь? Узнавать новых людей – это всегда интересно. Кроме того, если мы собираемся стать командирами, нам предстоит общаться с подчиненными, с сотнями легионеров.
– Я не собираюсь становиться командиром.
– Вот дела… Но я слышал, что у тебя лучшие боевые показатели! Неужели ты выпустишься младшим стрелком и даже не попробуешь сдать экзамены?
– А зачем мне командовать? Разве недостаточно того, что я люблю сенат, разделяю идеи конфедерации и готов до смерти служить демократии?
– Волкарь, ты все верно говоришь, но… мы все любим сенат, и все готовы идти в бой за свободу и порядок. Это азы первого добровольного гипнокурса. Я же спрашивал тебя о другом…
– Ты спрашивал, отчего я не хочу изучать других людей? Отчего я не хочу хохотать вместе с ними, играть в кольца и слушать, у кого сколько девок? Слушай, Бродяга, или как там тебя… А разве это правильно – ковыряться в других людях, когда не знаешь самого себя?
– Я тебя не понимаю.
– Нет, погоди, не уходи, ты меня отлично понял. Я ведь аномал, не слабее тебя, дружок. Мне тоже про тебя кое-что известно, так что можешь не считать себя самым умным. Ты ведь уже пишешь диссертацию по педагогике и военной психологии и завоевал второе место на конкурсе военных академий за разработку оригинальной модели трансдермального сенсора… Я верно выговорил?
– Верно… Клянусь Юпитером, но это не секретные сведения. Ты мог прочесть обо мне в общем доступе. Только зачем ты читал?
– Затем. Я тоже, как и ты, раньше считал, что стану очень умным, если изучу людей. Но это неправда, Бродяга. И ты поумнеешь только тогда, когда повернешься лицом к себе. Куда ты пошел, эй? Обиделся? Эй, постой…
Четырьмя этажами выше моложавая женщина с короткой светлой стрижкой, одетая в форму без знаков различия, покачала головой и погасила экран.
– Этот парень, номер сто шестнадцатый из весеннего набора, меня сильно беспокоит, – произнес крупный мужчина в форме гвардейского центуриона.
– Пока все под контролем, – отозвался другой, в форме медицинских войск, сидевший напротив сложного пульта. – Метелл, это чрезвычайно любопытный экземпляр, и поверь моему опыту, удача, какой не случалось уже восемь лет. Этот парень далеко пойдет. Я уверен, кадет Селен еще удивит нас…
– Ненавижу сюрпризы, – перебила блондинка. Она нажала миниатюрную кнопку на браслете и произнесла:
– Кадет Висмут, декурия двести два, немедленно поднимитесь в учебный отдел… Охрана, пропустить!
В кабинете воцарилось молчание. Центурион перелистывал личные дела. Врач закурил трубку. Наконец, в дверь осторожно постучали. Перед тем как кадет второго курса, по прозвищу Бродяга Марш, пересек тамбур, темное непрозрачное стекло разделило кабинет надвое. Бродяга Марш остался наедине со своим первым командиром.
– Госпожа декурион, кадет Висмут, декурия двести два, по вашему приказу прибыл!
– Кадет, кру-гом! Что я держала в левой руке?
– Эээ… Два ключа, госпожа декурион. Белый ключ, как от шкафчика в спортзале, и ваш ключ от вашего… гм… чемоданчика.
– Что было неправильно в моей одежде?
– У вас неверно зашнурован левый ботинок.
– Хорошо, можете повернуться, – Кузнечик позволила себе улыбку. – Доложите о вашем разговоре в свободной форме. Информация меня не интересует, я и так все слышала. Все, кроме информации.
– Госпожа декурион, у меня сложное впечатление… Во-первых, он еще не раскрылся полностью. Мне кажется, Волкарь… то есть, извините, кадет Селен… он гораздо сильнее, чем я. И глубже, хотя не прочел, наверное, и десятка книг. Извините, что я так говорю…
– Ничего, все верно. Продолжайте.
– Кроме того, он… мне кажется…
– Вам кажется, что он недостаточно надежен? Он сомневается, что наша страна несет порядок и свободу всему миру? Ему требуется еще один гипнокурс внутренней и внешней политики сената?
– Нет, госпожа декурион. У меня нет сомнений на этот счет. Скорее другое… Если вы позволите, я еще раз предложу ему свою дружбу.
– Это ваше право, кадет. Где бы ни прошло ваше детство, вам повезло стать гражданином самой свободной и великой страны.
– Дело в том, что он… он по-своему обаятельный. И мне действительно захотелось с ним подружиться. Не по приказу, а так… несмотря на то что это сложно, он младше на год.
– Так что же вас смущает, кадет Висмут?
Бродяга Марш вздохнул.
– Госпожа декурион, мне нравится кадет Селен. Но… вы ведь знаете, что иногда, очень редко, конечно, к некоторым нервным кадетам частично возвращается память. Я понимаю, что об этом не принято говорить, но в казармах все равно ребята обсуждают… Так вот, я не хотел бы быть рядом с Волкарем, если к нему случайно вернется память.
38
АЛЛЕЯ ПОЛКОВНИКОВ
Будем измерять жизнь поступками, а не временем.
Сенека

Бетонные плиты, уложенные стык в стык, покорежило, многие поднялись на дыбы, как будто снизу их выдавило чудовищным кулаком. Маяки силового заграждения были сорваны и изувечены. Это означало, что к воротам мог пройти всякий, даже не имеющий на теле трансдермального чипа доступа. На бетонном пандусе, на фоне темного жерла ворот, растекалось мокрое пятно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31