А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если вы полагаете, что во время боевых действий легче получить офицерское звание, то вам следует запросить списки личного состава моего курса. Многие погибли в первые же дни…
– Господин центурион, тем не менее, именно этот путь мне кажется единственно разумным. Если командование сочтет нужным, меня повысят в должности и звании.
– Но это же… – Начальник курса походил взад-вперед по лоснящемуся, вытертому ковру приемной. Сквозь открытые окна было слышно, как на плацу синхронно грохают прикладами второкурсники, разучивавшие парадное построение к следующей присяге. – Это очень благородно, и я бы сказал – романтично, но…
– Вы хотели сказать, господин центурион, что это большая глупость? – Младший стрелок Селен не отводил преданного взгляда от кокарды на фуражке начальника. – Вы абсолютно правы, господин центурион. С точки зрения многих – это глупость. Но разве глупостью можно назвать решение легата о присвоении вам офицерского звания, когда вы взяли командование на себя и сутки удерживали бункер на острове Корса? Разве это глупость, когда офицерские звания присваивают за героизм?
Центурион сам не ожидал, что способен краснеть. А почувствовав, что краснеет, разволновался еще больше. Определенно, этот мальчишка… либо сгинет на запрещенной дуэли, либо пойдет очень далеко.
– Селен, поскольку ваша учеба на моем курсе закончена, я могу себе позволить маленький совет. Не делитесь так открыто мыслями, даже с человеком, которого уважаете или которому симпатизируете. Не говорите другу того, что сказали мне сейчас.
– Я понял, господин центурион. Но вы же сами…
– Оставим в покое мою судьбу, Селен. Вы сделали выбор, я его уважаю. Поймите только одно – вам и вашим сокурсникам повезло. На планете царит мир. Относительный мир, конечно. Кое-где наши военные базы находятся в режиме оранжевой тревоги, но настоящей войны нет. Это огромная заслуга сената, это огромная заслуга нашей великой демократии! Возможно, вы получите назначение на дрейфующую базу на Альфу Геркулеса или на одну из планет Морганы. Все это достаточно тихие, безопасные места, где вам не суждено проявить личное мужество. Мне искренне жаль, что вы приняли такое решение. Ладно, можете идти.
– Господин центурион, разрешите вопрос?
– Слушаю вас.
– Вы расконсервировали свою детскую память, когда отслужили три контрактных срока?
– Нет. Естественно, нет. А почему вас это интересует?
– Иногда мне снятся неприятные сны… я жаловался в лазарет. Это как будто…
– Я знаю, Селен. Знаю о ваших снах и о снах всех трехсот кадетов вашего курса. Это атавистические всплески, они не должны вас пугать. Такое происходит часто. Слава Юпитеру, что мы консервируем память, иначе она не давала бы нам спокойно служить сенату и конфедерации.
– Господин декурион, а если случайно?.. Я хотел сказать – бывает же, что расконсервация наступает в результате контузии? Нам никогда не говорили, возвращается ли такой человек в строй?
– Крайне редко, но бывает, – сурово кивнул центурион. – Один случай на три тысячи. В боевых условиях бывает чаще… Таких ребят можно пожалеть. Вспомнив грязное детство, забулдыг-родителей и прочие сопли, легионер разом теряет все навыки, которые мы в него вбили. Селен, вы мне напомнили одну древнюю легенду. Кажется, это национальный эпос южных славийцев, но я могу ошибаться. Что-то о глупом отце, у которого была счастливая семья и много дочерей, но он, дурак выпросил у колдуна сына. Этот сын потом обернулся волком и забыл свой дом. Волка обложили егеря, и отец его мог спасти. Требовалось всего лишь вернуть волку память о доме, и отец спрятал бы мальчишку под печкой…
– Что было дальше? – с искренним интересом подался вперед младший стрелок. На его рукаве блестели новенькие, только что нашитые шевроны. – Я никогда не слышал такой странной сказки.
– Дальше – точно не помню, но, кажется, ничего хорошего, – нахмурился начальник курса. – Кажется, дурень-папаша пожалел волка, сказал волшебное словцо, и егеря тут же застрелили его сына. Потому что оборотень вспомнил дом, расплакался и забыл все, чему научила волчица. Забыл, как прятаться, как уходить от погони и как драться. Так что… нам дано что-то одно, вы согласны, Селен?
– Конечно, согласен, – вытянулся младший стрелок. – Зачем солдату и гражданину личные сопли детства, когда нам в академии подробно и качественно преподают историю?
40
ЭКСПЕРИМЕНТ
Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма.
Иов 30:26

Шлюз научного центра оказался пустым, как я и предполагал. Внутри он походил на пустой короб, в левом углу которого помещались три пустых вездехода и вагончик с ремонтным оборудованием. Перед полукруглым люком, ведущим в тамбур стерилизации, я сообщил клибанариям свое решение. Нам придется спешиться, иначе мы не протиснемся под низкими сводами тамбура. Шагатели оставим в запертом тамбуре, снимем с них оружие. Тяжелую картечницу и огнемет понесем поочередно. Если понадобится помощь Хоботу и ребятам, Деревянный вернется и рванет в госпиталь.
Мы вчетвером осмотрим административный корпус. Если все четыре этажа окажутся пустыми, мы снова соберемся вместе и отправимся на энергостанцию. Дальше будем действовать по обстоятельствам.
Почему я разделил декурию именно так? Почему я оставил возле себя этих двоих, поведение которых меня настораживало? Один – резкий, иногда чертовски жестокий, даже к товарищам. Другой – слишком рассудительный, но тормозной, удивительно, как он закончил академию. Впрочем, начальник курса как-то жаловался, что вербовщикам приходится все тяжелее, особенно на других планетах. Ведь ни для кого уже не секрет, что аномалов давно вербуют не только в странах конфедерации, и не только на Тесее. Мы внешне слишком разные, чтобы всем быть благородными тесейцами.
Иногда я думаю, как это замечательно, что при поступлении мы сдаем на хранение лишнюю память. А интенсивный языковой гипнокурс уравнивает всех нас в правах. Мне и самому не слишком по нраву всякие смуглые или красноглазые личности, вроде погибшего Рыбы, пусть хранят боги его душу…
Покинув шагатель, я почувствовал себя беззащитным, как новорожденный котенок. На нас не должны были напасть, по крайней мере, в ближайшие минуты. Я вообще не ощущал сквозь толстые стены чужой мозговой активности, но это ничего не значило.
Старухи с хвостами не имели мозгов. Это не помешало им убить нашего Рыбу.
– Бауэр, возьми огнемет.
– Понял, исполняю.
– Мокрик, забери у Деревянного одну из картечниц, ему столько не надо. И гранаты.
Мы пристегнули оружие. Мокрик провел перчаткой по закопченной поверхности опознавательной пластины. Аварийная подсветка работала. К счастью, внешний контур не требовал специального пароля, люку оказалось достаточно идентификатора, вживленного в запястье скафандра. Автоматика комбината честно служила белому человеку.
Створка уехала в сторону, и мы вошли.
Шлюз заполнился дезинфицирующим раствором, затем жидкость с ревом всосало в трап, после нее с потолка полилась пена. Я вовремя вспомнил, что это надолго, и потому решил отвлечь парней полезной беседой.
– Мокрик, что ты там говорил насчет местных и неместных? Ну, ты вроде уверен, что туземцы не убивали патруль?
В эфире кто-то гнусаво захохотал.
– Господин декурион, пока не могу точно сформулировать, – Мокрик противно грассирует и плюется в собеседника, но сейчас-то он, к счастью, плевал в свое отражение в шлеме скафандра. – Однако налицо отсутствие целесообразности…
Кто-то из ребят фыркнул, нас ведь слушали все, но я приказал заткнуться. Мокрик вечно трепался, как будто читал наизусть учебник по философии, но среди его словесного дерьма порой попадались перлы. Я ведь тоже не такой медведь, каким иногда пытаюсь казаться. Я знаю, кого следует слушать, а кому лучше заткнуться.
– Отсутствие целесообразности, – повторил младший стрелок Бор. – Я хотел бы подчеркнуть, господин декурион, что логика и целесообразность в данном случае – разные понятия… Нападение на комбинат и научный центр могло быть лишено логики, с нашей точки зрения, но не с точки зрения местных. Их атака вполне могла быть оправдана причинами, о которых поселенцы даже не подозревали. Помните, например, как туземцы на Гамме Октавии вырезали несколько поселков после трех лет мирного сосуществования? Только потому, что у них наступил цикл жертвоприношения.
О трагедии на Гамме Октавии я прекрасно помнил. Там погибли двое моих старших товарищей по академии. Туземцы выкапывали коренья, пели песни и разрисовывали воздушных змеев, а всевозможные дурочки, студентки из университета искусств, слетались толпами, чтобы повосторгаться таким неожиданным сплавом или стыком искусств; понятия не имею, как правильно обозвать! Как же, удивительно раскрашенные змеи из страны Поющих Обезьян, расположенной на вулканическом архипелаге среди горячих морей! Невероятные узоры улыбчивых дикарей, яркие краски на самодельной бумаге, да и сами поющие обезьяны во влажных лесах…
Когда прошло три года, улыбчивые аборигены начали подготовку к красочному празднику. Оказалось, что раз в три года они чествуют Великого змея, того самого, ради которого они и запускают по ветру свои бумажные творения. Это известие осчастливило творческий мир. В горную долину, где готовилось торжество, ринулись сотни гражданских бирем с вдохновленными этнографами, антропологами и знатоками народных ремесел на борту.
В первую же ночь праздника Великого змея аборигены вырезали почти сотню студенток, художников, языковедов и прочих увлеченных личностей, это не считая персонала туристической базы и жителей агропоселков, изучавших поющих обезьян, которые совсем не обезьяны…
Я понял, на что намекал Мокрик. В городе Мясников тоже вчера могло начаться какое-нибудь приятное торжество, неизвестное нам.
Например, ночь хвостатых бабушек. Или ночь саблезубых цапель, питающихся человеческим мозгом…
– Эй, Мокрик, ты пытаешься оправдать этих уродов? – недобро окрысился Бауэр.
– Я их не оправдываю. Но у них, скорее всего, свои представления о добре и зле. Убивая наших антропологов, туземцы искренне верили, что творят добро.
– Командир, – позвал Деревянный. – Тут у меня хиленькая гипотеза насчет всех этих шуток. Как тебе такая мысль – чрезвычайно сильный очаг. Источник удален на десятки миль. Или сотни.
– То есть чертова планета придумала, как сопротивляться стационарным органам?
– Волкарь, я тоже не сторонник всей этой болтовни о «предразумной коре». Никакой разум не развивается без хватательных конечностей, это очевидно…
– Это очевидно всем, Деревянный, кроме академиков из Бюро развития. Но если в магме не прячутся коварные планетарные мозги, кто послал этих птиц?
– Волкарь, я пробежался по каталогу. Вчера в двадцать ноль три филиал Бюро в городе Висельников внес в каталог новый каприз, по классификации Марка Назона «Т-16»…
– Ого! Уже шестнадцатый в литере «Т»!
– Да, шестнадцатый. Но такого, как сегодня, раньше не было. В других городах мы быстро находили зачинщиков.
– Договаривай. Ты намекаешь, что мы ищем не там, где надо?
– Ты как-то подобрал верное слово, командир. Эксперимент. Короче, мой диагноз очень простой. Это не глюк, не дрессированные птицы с болот, и даже не каприз! Похоже, кто-то исследует, как долго мы протянем…
Я открыл рот и снова закрыл. Потому что… Кто их разберет, чем занимались тут умники из академии? Что они тут делали, на Бете Морганы, помимо добычи цезерия? Наверняка, они тоже были уверены, что несут свет, а чем все закончилось?
Экспериментаторы…
Я устал ждать, пока охранные системы комбината просветят нас своими лучами. Наконец, последнее чистящее средство навело глянец на наших скафандрах и словно нехотя, отъехала створка внутреннего люка.
Перед нами расстилался уютный холл, выдержанный в светлых пастельных тонах. На стенах – картины, на полу – мягкий ковер. Диваны, зеленые огоньки трех рабочих лифтов, подсвеченные указатели лестниц, изящная стойка администратора. Над стойкой – шесть объемных светящихся экранов, на которых постоянно менялись изображения помещений. Я успел увидеть внешний шлюз и дымящийся шагатель с погибшим клибанарием посреди аллеи.
– Командир, здесь нормальный воздух. Можно снять шлем? Вся рожа потная, – пожаловался Деревянный.
– Разрешаю, – ответил я. – Бауэр, проверь лестницы, Деревянный – следи за лифтами, Мокрик – посмотри за стойкой.
Бауэр ушел влево. В углу холла, за диафрагмами лифтов, находились две самые обычные двери, ведущие на лестницы.
– Отрыжка кита… – поперхнулся Мокрик. – Господин декурион, тут такое…
Мы не могли увидеть это сразу. Под стойкой администратора, обняв ножку своего вращающегося кресла, скорчилась мертвая девушка в комбинезоне охраны. В нее никто не стрелял и никто не выклевывал ей мозги. У охранницы даже не отняли штатное оружие. Я не сразу понял, что с ней случилось.
– Селен, ее сломали пополам. У нее позвоночник торчит сзади…
– Не трогай ее. И прекрати меня звать по уставу. Называй меня Волкарь, понял? Уже можно, младший стрелок.
– Ясно, гос.. Волкарь. Волкарь, смотри, тут все на месте. Сигареты, часы, ключи от процессоров…
– Да-а… – протянул Бауэр. – Видимо, тот, кто это натворил, не нуждался в ключах.
– Эй, что там у вас? – издалека спросил Хобот. – Мы нашли госпиталь, все тихо.
– У нас порядок, – сказал я. – А ну-ка, замолчите все.
Я следил за сменой картинок на экранах и надеялся услышать хоть кого-то из третьей декурии. Хоть один голос. Картинки безучастно менялись.
Пустые лестничные клетки.
Пустые диспетчерские.
Пустые лифты.
У меня складывалось впечатление, будто мы отстали от времени. Вторая и третья декурия начали операцию позже нас, но каким-то образом мы шли по их следам. По следам мертвецов.
– Мокрик, проверь – с этого рабочего места можно войти в местную сеть?
– Командир, на обеих лестницах – чисто, – доложил Бауэр. – Но тут есть кое-что… Посмотри сам.
– Чуть позже.
Тот, кто угробил девушку-администратора, был не только силен, как портовый кран, но еще и дьявольски быстр. До сих пор мы справлялись легко, если не считать бедного Рыбу. Справлялись, потому что реакция обученного легионера в три раза выше реакции среднего человека.
Но этот парень, ломающий позвоночники, мне не нравился.
– Командир, руку не чувствую, – пожаловался Гвоздь.
– Потерпи, сейчас тебя починят.
– Селен, Селен, слышите меня? – ни с того ни с сего в эфире объявился центурион.
– Я – Селен. Находимся в научном центре комбината… Медь, ты слышишь? Медь?!
– В сеть я вошел, – пальцы Мокрика быстро поглаживали шары клавиатуры. – Командир, тут все локальные узлы наперебой кричат о сбоях систем. Перегревы, остановки вентиляторов, прорывы воды…
– Это нас не касается. Запроси о наличии живых людей в здании!
– Селен, это Медь! Слышишь меня?! Бросай комбинат, иди на соединение со второй декурией. Они попали в засаду… азимут… Приказываю… на аллею Полковников…
– Второй декурии больше нет, – отозвался я.
– Селен, не слышу! Селен, что ты говоришь?..
– Вас понял, направление – аллея Полковников, – подтвердил я и выключил дальнюю связь.
Бауэр и Деревянный переглянулись.
– Госпо… Командир, здешняя система не разбирает, живые люди или нет, – поднял глаза Мокрик. – Она может искать по двум критериям – или маячки, вшитые в браслеты, или датчики движения. Если судить по маячкам, то в этом корпусе находятся десять человек. Но они не обязательно живы.
– А нас система видит?
– Да, нас она выводит со значком «гость», без личного номера.
– Значит, кроме нас – еще где-то шестеро.
Мои парни, как завороженные, уставились на экраны внутреннего слежения.
Пустые пролеты металлических лестниц.
Пустые коридоры.
Пустой монорельсовый вагон.
Пустая библиотека.
– Мокрик, теперь проверь по датчикам движения.
Я уже догадывался, что он скажет. Еще до того, как на центральном экране начал плавное вращение полупрозрачный костяк научного корпуса, я знал, что цифры не сойдутся.
– О, дьявол! Командир, в холле четверо, это мы. Кроме нас еще двенадцать движущихся объектов… Нет, тринадцать. Из них только четверо сопровождаются личной информацией, имена, номера и все такое…
– Это значит?..
– Волкарь, ты должен это видеть, – Бауэр придерживал ногой дверь, ведущую на лестницу.
Я выглянул. Двумя пролетами ниже, под уровнем аллеи Полковников, располагались технологические этажи научного центра. Стальная стена там была разворочена, пролет лестницы болтался, повиснув на перилах. Сквозь здоровенную дыру вполне мог пролезть шагатель. С той стороны дыры виднелись рельсы и груда рассыпанных ящиков.
Все понятно. А мы, идиоты, мылись в шлюзе, пока сквозь пролом входил и выходил кто угодно. В то же время я прекрасно понимал, что хилые туземцы, которые не могли вскрыть даже консервную банку, не смогли бы пробраться на комбинат.
– Это значит, командир, – Бауэр ухмыльнулся и взвалил на плечо огнемет, – что девять подвижных объектов – не люди.
41
ДОМИК У МОРЯ
Мужчина любит игры и опасность, поэтому ему нужна женщина как самая опасная игрушка.
Ф. Ницше

…Слева песок и справа – песок, изумительного золотого оттенка. Он просачивается сквозь пальцы и смеется тысячами крошечных золотых улыбок. Песок обнимается с лазурной морской гладью, до самого горизонта неспешно катятся тягучие, прохладные волны. Немножко пахнет водорослями, но не тухлятиной, а свежо и приятно…
Скрип качелей, гортанные крики чаек.
Волкарь обернулся на звук и вынужден был задрать голову. С огромной серой скалы, постукивая, летел камешек. На самой вершине, у края, приютился сказочный домик, именно такой, о котором он мечтал. Не слишком маленький, но и не роскошная вилла. Весь увитый виноградом, крыша из настоящей керамической черепицы, блестящие окошки, фонарик у дверей. Рай для ветерана, заслужившего уединение, после жилых сот на дрейфующих базах, после ревущих вонючих мегаполисов, после трехъярусных казарм в чревах боевых кораблей…
Подле низкой ажурной оградки начиналась крутая лестница, ведущая вниз, к пляжу. Ступени были из редкого камня – молочного порфира с золотыми блестками. У Волкаря мелькнула мысль о пластике, который умело выдают за драгоценный порфир, но оформить мысль он до конца не успел…
Помешали качели.
Они находились буквально в трех шагах. Именно такие, о которых они мечтали с Клавдией. Высокие круглые столбы, перекладина, скрипучие подшипники, блестящие цепи, широкая, прогретая солнцем скамья. На деревянной некрашеной скамье лежала женская туника. Все так трогательно, под старину. Наверху, в доме, тоже все оформлено под старину.
Лица нежно коснулся порыв ветра, качели скрипнули, края цветастой туники приподнялись. Под скамьей качелей, в ямке, блеснули застежки сандалий. Она была где-то здесь, его женщина. Она скинула обувь и одежду, она играла с ним…
Волкарь приложил ладонь козырьком к глазам. Солнце вальяжно почесывало бирюзовую шерстку моря, точно хозяин, играющий с развалившимся псом. Здесь все принадлежало им одним, и больше никому. Причин волноваться не было, но он почему-то волновался. Волкарь никак не мог вспомнить что-то крайне важное, но вспомнить было необходимо до того, как Клавдия вернется.
Что-то плохое приближалось.
Здесь все принадлежало им. Посадочная площадка, подземный гараж на две монеры, ботанический сад, плодоносящий виноградник, домик для гостей, детский спортзал, зимний бассейн, винный погреб…
Волкарь увидел ее, и все повторилось.
Женская фигурка в мокрой от морской воды, длинной нижней рубахе. Белая ткань так плотно облегала тело, что скульптору, захоти он поработать здесь, не пришлось бы раздевать свою прелестную модель. Женщина стояла спиной на камне, у самого края скалы, волнорезом выдающейся в море. За этим волнорезом начинался другой участок, принадлежащий такому же ветерану конфедерации, заслужившему его в боях за свободу и порядок.
Женщина смотрела на море. Черные вьющиеся волосы, отяжелевшие от воды, раскинулись узкими прядями по красивой спине. Ленивые волны захлестывали голые пятки, солнце краешком золотого луча водило и водило по точеному изгибу фигуры, словно не в силах оторваться от совершенства…
– Клавдия?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31