А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Их как-то туда заманили. Смотри, они там подпрыгивают, они полностью утратили связь с реальностью. Трое, как минимум. Если мы их начнем травить…
– А что ты предлагаешь? – взвился Бауэр.
– Давайте попробуем его вытащить.
Оркестр запиликал во всю мощь. Полуголые женщины танцевали на паркете и прямо на столах. Одобрительный гул мужских голосов нарастал, над столами гуляющих компаний пылали толстые красные свечи в серебряных подсвечниках. Блюда, кубки и приборы тоже блестели, как серебро. Девица в чаше с вином засмеялась и высыпала себе на голову гору фруктов. На нас никто не смотрел.
– Командир, предлагаю спустить меня на тросе. Я зацеплю старого придурка, и вы выдерните нас обоих, – Деревянный горячо дышал мне в ухо.
– Господин декурион… можно мне взглянуть? – Мокрик подпрыгивал от нетерпения.
– Охраняй лестницу, – сказал я. – Бауэр, зацепишь трос за свой пояс и упрешься ногами в косяк. А я буду травить…
Посуда звенела, вино лилось водопадом, все громче доносились взрывы пьяного женского хохота. Я видел чьи-то голые ляжки и погрузившуюся между ними пятерню, видел, как внизу две девицы поливают себя ликером из высокой бутылки, широко раздвинув ноги, усевшись на корточки прямо посреди стола, а мужские руки из темноты поглаживают их зады.
Бауэр отодвинулся к противоположной стороне лестничной клетки, пристегнул трос карабином к поясу скафандра и уперся подошвой в ближайший угол.
– Волкарь, а здесь ничего не слышно и не видно! Вот чудеса…
Мужик на кресте вскрикивал после каждого удара плетки. Обе рогатые девки вскрикивали вместе с ним.
– Сюда не завозили баб, это точно! – оформил свои размышления Деревянный, застегнул снаряжение и встал на краю. – Мы бы знали, нас бы предупредили, верно?
– Деревянный, если у тебя возникнет малейшее сомнение, – стреляй, – я сунул ему свой тазер. – Нам надо проникнуть дальше, здесь остались люди.
– Если он не призрак, я его на счет «раз» вытащу, – пообещал Деревянный.
– Командир, может, швырнуть пару гранат, и не придется никого спасать? – предложил из коридора Бауэр.
– А проще всего – задвинуть эту створку и сделать вид, будто мы тут не проходили, – съязвил в ответ Деревянный. – Командир, мы не можем просто так уйти. Если очаг не задавить, он будет разрастаться, верно? Он будет расширяться, пока не сожрет все материальные объекты вокруг. Так вся миссия превратится в бордель…
– Командир, этажом выше – движение, – тихонько произнес Мокрик. – Там кто-то рвет ковровые покрытия.
Я задумался. Если плюнуть и уйти, очаг будет и дальше жрать здание, пока не сдохнет сам или пока его не размажут с триремы. Никто ведь не знает толком, что такое материальные глюки, за полгода их изучения ученые не продвинулись ни на шаг! Одно известно наверняка – в отличие от глюков обычных или фантомов, вроде той огромной вороны, эти материальные очаги крайне опасны. Они переплавляют любое неорганическое вещество во что-то новое, они расползаются, как метастазы, и с ними каждый месяц все труднее воевать. Если мы не вмешаемся, подлый глюк расплавит научный центр, обошедшийся сенату в миллионы ауреев…
Но идея бросать в центр очага гранату, не зная наверняка, есть ли там сотрудники миссии, мне не слишком нравилась. Нам требовалось точечным ударом уничтожить либо освободить мозг, виновный в представлении.
Мы договорились, что я буду стравливать трос, пока Деревянный не опустится прямо над крестом. Деревянный кусачками перекусит кандалы старика, прицепит его к себе страховочным поясом, который есть на каждом скафандре, и мы тут же, по его команде, потянем вверх.
Но вышло все гораздо хуже.
Деревянный, сотворив молитву, прыгнул вниз. Он пошел ногами прямо по белой мраморной колонне, и первые секунд пять все шло неплохо. Внизу продолжались буйные танцы, оркестр наяривал, я потихоньку стравливал трос, Бауэр кряхтел, но держал.
Деревянный опустился футов на десять и пропал. Трос ослаб, затем его резко дернуло влево. Так резко, что я потерял опору и упал на одно колено.
– Командир, держись!
– Я в порядке… Что за дьявольщина? Деревянный, слышишь меня?
Молчание. Писк новорожденных мышат, далекие ритмичные шорохи, словно лопата вгрызается в твердую землю и отбрасывает в сторону мерзлые комья.
– Волкарь, что с ним? – Бауэр тянул шею.
Трос оставался натянутым. Я уже понял, что допустил оплошность, что следовало сначала спустить вниз пустой крюк или нейтральный груз, или, действительно, кинуть гранату, но не боевую, а газовую.
– Его не видно, – признался я.
– Как не видно? – опешил Бауэр.
– Эй, что у вас случилось? – почти жалобно проскулил Мокрик.
– Стой, где стоишь! – приказал я.
Трос дернулся и заскользил вниз. Я снова увидел Деревянного, гораздо ниже, почти у самой сцены.
– Он на месте, – облегченно крикнул я и тут же пожалел о своей поспешной радости. Крик застрял у меня в глотке, иначе не скажешь.
Внизу снова веселились, оркестр наяривал фантазии на тему вальсов. Девицы соскочили со сцены и устремились в зал. Там образовалось что-то вроде хоровода, мужчины гоготали, размахивали бутылками, помогали голым девушкам взобраться на столы. Никто не обращал внимания на человека в скафандре, который болтался на спущенной с потолка железной веревке…
Он больше не упирался ногами в колонну, а висел вниз головой, раскачиваясь, как мертвец. Перед спуском он выполнил мой приказ, закрыл шлем и опустил забрало, поэтому я не мог видеть его лицо. Только кривое зеркало шлема, в котором отражались десятки огоньков.
– Деревянный! Старший стрелок Кадмий, ответь, чтоб тебе!
– Что с ним, командир? Он, вообще, живой?
Предметы в зале потеряли четкость. На мгновение мне показалось, что галдящий прокуренный ресторан опрокидывается сверху, грозя раздавить нас своим весом. Музыка стала тише, неоновые надписи размыло, словно я смотрел на них сквозь потоки ливня.
– Волкарь, глюк растет! Сюда уже лезет, гнида!
Я стоял боком к двери, поэтому не сразу понял, о чем мне кричит Бауэр. Глюк расширялся, сквозь дверь ближайшего лифта он просочился в коридор. Стену выгнуло, пластик треснул, из щели торчала капитель мраморной колонны. Лампы в коридоре тревожно моргнули. Мне показалось, что накренился пол.
С Деревянным произошла очередная метаморфоза. Он уже не висел на тросе, как дохлый червяк. Вроде бы я не выпускал его из виду, но не успел заметить, когда он успел опуститься на пол и взобраться на сцену. Он улегся прямо в скафандре на бородатого придурка, привязал его к себе и обнял, словно собрался делать со старцем любовь.
– Бауэр, тянем! Он захватил его!
Я зажал трос рукавицей, напрягся изо всех сил, Бауэр тоже схватился двумя руками. Сообща мы одолели первые дюймы. Мокрик глядел на нас из лестничного проема изумленными глазами.
Я никогда не сталкивался с таким нелепым глюком и совершенно не представлял, как стихия себя поведет. Стихия вела себя более чем странно. Мы отмотали первые два фута; глубоко внизу Деревянный в обнимку со стариком оторвался от пыточного креста. Кандалы рассыпались, крест опустел. Старик поднимался вверх и кружился, раскинув тощие конечности. Мне показалось, что не так давно его борода была намного темнее и короче. А сейчас она длинной белой сосулькой повисла, закрыв ему лицо.
Оркестр играл, но это были не разудалые мелодии ушедших лет, а скопище бредовых квакающих звуков. Зал ресторана сузился, искривился, стены выгнулись…
– И – раз! И – два! Держим, держим его!
Я перевел скафандр на максимальное охлаждение и все равно обливался потом. Бауэр скрипел зубами от напряжения. Он допустил огромную ошибку, когда попытался намотать трос на локоть. Потом он объяснял, что намеревался покрепче упереться ногами, но намерения своего так и не исполнил. Нас обоих рвануло с такой силой, что я мигом упустил только что отыгранные два фута, а Бауэра кинуло на меня, и трос дважды обмотался вокруг его плеча. Если бы парень не был в скафандре, руку бы наверняка перетерло до кости.
– Как твоя рука?
– Ничего, перелома нет. Пройдет… – Бауэр скорчил улыбку. – Волкарь, мы угадали, да? Смотри, глюк слабеет, точно по нему из органа шарахнули. Волкарь, кажется, мы захватили верного кадра, да?
– Да, кадр именно тот, – выдавил я, отвоевывая у глюка очередной фут.
Деревянный угадал верно. Чем ближе мы подтаскивали дряхлого медика к активной границе глюка, тем слабее становились фантомные искажения. Колонна в коридоре растаяла, в дыре торчало пористое одеяло утеплителя. Слова «Хижина рыжей Ло» слились в оранжевую полоску, паркетный пол ресторана потемнел, танцовщицы затихли, умолк шум голосов. Яркая цветная картина превратилась в убогий плоский набросок карандашом.
Но Деревянный не откликался.
Кое-как мы восстановили равновесие, и работа пошла более успешно. Мы хором вскрикивали, дергали трос, прижимались, наматывали дюйм за дюймом, но, когда Деревянный и старик очутились совсем рядом, глюк сыграл с нами очередную шутку.
– Назад! Волкарь, ослабь! Ааа-ах, отрыжка кита!
Я тоже уперся ногой в косяк, чтобы компенсировать нагрузку, выпавшую на долю Бауэра. Трос дернуло с такой силой, что я не устоял. Нога, которой я упирался в косяк, соскочила, и я едва не полетел вниз. Меня кто-то схватил поперек живота и удержал на самом краю.
Это был Мокрик. Как свойственно аналитику, временно переведенному для прохождения боевой практики, младший стрелок Бор одновременно совершил героический поступок, спасая своего декуриона, и грубое нарушение устава. Он бросил порученный пост и бросил на посту заряженное оружие.
Трос ослаб. Мокрик дернул еще раз, и мы вместе обрушились на пол. Бауэр стонал, обнимая левой рукой правую. Я никак не мог разглядеть, что же происходит там, внизу. Деревянный молчал.
– Командир, скорее, я его держу!
– Ах ты, проклятое племя! – Мы кинулись с Мокриком вдвоем, мне стало не до охраны тылов.
Бауэр скрежетал зубами, лежа на. боку, и одной левой удерживал Деревянного за поясной карабин. Мы навалились хором и с воплями втащили клибанария и его страшный груз на лестничную клетку. Затем мы несколько секунд дышали, как загнанные псы, и тупо рассматривали наш странный улов.
Деревянный не подавал признаков жизни. Мы отстегнули нашего товарища от старика и усадили в сторонке. Скафандр Деревянного выглядел так, словно его усердно полоскали в кислоте, а затем долго лупили по нему ледорубами. На нас смотрело закопченное тусклое зеркало шлема.
Бордель пропал.
– Командир… ты помнишь шифр его скафандра? Как его оттуда вытащить?
Деревянный умер. Его смерть я ощутил в тот момент, когда мы втащили его в коридор. Я всегда чувствую своих клибанариев, каждую их серьезную болячку.
– Не трогай его… пока, – сказал я.
– Смотрите, что это? – Мокрик указывал на второго «спасенного». Он тоже был мертв, и умер явно не сегодня и не вчера. Он походил на высушенный скелет. На обнаженном теле засохла кровь и нечистоты. Старик лежал ничком, Мокрик повернул его лицом к нам и задрал вверх левую руку.
– Спиши его номер, – приказал я. – Позже попробуем проверить, кем он тут работал.
– Кем он мог тут работать? – покрутил головой Бауэр. – Волкарь, ему лет девяносто, посмотри на его суставы.
Я ждал, что старик сгинет вместе с рестораном и шальными девками, но он не исчезал. Он был абсолютно материален. Зато очаг затягивался. За дверью не появился прежний удобный коридор, и, наверное, подумал я, никогда уже не появится. Пространство, отвоеванное глюком, очень быстро затягивала ржаво-бурая паутина нижнего города. Сквозь паутину я разглядел одну из кристаллических свай, вбитых на глубину в сотню футов. Кажется, свая уцелела, но многослойный каркас полностью растворился. Прямо под нами зияла дыра, в пустоту свисали обрывки кабелей, силовых оплеток и высыпались гранулы изолятора.
Я отстраненио подумал о том, что мы дышим внешним воздухом. Раз оболочка комбината разрушена, значит, внешний воздух проник в коридоры научного центра. Формально, атмосфера давно очищена, но проверить невозможно.
– Волкарь, так это он вызывал глюк? – допытывался Бауэр. – Он или все-таки лесняки? А что если этот дед вовсе не сотрудник миссии, а плод какого-нибудь эксперимента? А что если его притащили дикари? Может, они взяли его в плен полгода назад, во времена первых поселений, и специально накачивали наркотиком?
– Все может быть, – согласился я, у меня не оставалось сил спорить. И набрал шифр на браслете Деревянного.
Забрало свернулось, шлем пополз назад.
Мы молча смотрели на то, во что превратился череп нашего товарища. С пересохшего коричневого пергамента осыпалась седая труха.
– Отчего он умер? – шепотом спросил Бауэр, хотя и так все было ясно.
– Он умер от старости, – констатировал я и снова опустил Кадмию шлем.
– Нет! Почему вы меня не позвали?! Я знаю, что это такое, я бы сразу сказал! – взвился Мокрик. – Это темпоральная воронка, в городе Псов дважды случалось такое. Я читал отчеты.
– Ты имеешь в виду, что они… – Бауэр указал вниз, – попали в другой отсчет времени?
– Да. Скорее всего. Это явление описано профессором Кандидом Назием и пока не классифицировано как глюк… – Мокрик торопился быстрее все сказать и здорово заплевал нас. Шлем он снял, и ничто не сдерживало поток его слюны. – Они могли угодить туда случайно и моментально состарились. Им все еще кажется, что только минуту назад начались танцы.
– Чушь несешь, – неуверенно огрызнулся Бауэр. – Какого дьявола тогда мы не старимся?
– Напряжение времени нарастает незаметно, и здесь, наверху, может быть выражено не сильно. Это воронка, ускорение максимально в глубине.
– Не ты один умный, – сказал я. – Я тоже читал про город Псов. Кроме того, я там побывал, в отличие от некоторых. Воронки обнаруживали в спиральных ракушках, под поверхностью города. Но никогда – в зоне поселений.
– Значит, ученые доставили сюда молодую ракушку, – сделал вывод Мокрик. – Они ее вырастили, и…
– А может, это все-таки, глюк? – не унимался Бауэр. – Может, они лежат себе спокойно по койкам, и все это видят, и нас тоже накачали?..
– И мы тоже лежим по койкам? – закончил я. – И Деревянный спит в койке?
Меня преследовала кислая вонь шампанского, мокрого табака и распаренных в духоте человеческих тел. На обнаженного старикашку я не мог смотреть.
– Мокрик, как думаешь, почему они до сих пор не умерли с голоду?
– По мнению Кандида Назия, в темпоральной воронке возможны сразу несколько временных векторов. Сорок-пятьдесят лет пронеслись для них за последние восемь или десять часов. Но за восемь часов невозможно умереть от голода. Поэтому для тех, кто угодил в воронку, существует, как минимум, еще одно время…
– Это мне ясна, – кивнул я. – То время, которое они чувствуют привычным. Им кажется, что вечер в ресторане длится часа три.
– Наверное, так, – оживился Мокрик. – Но теперь я стал думать о том, что бы мы увидели, если бы открыли эту дверь часа три назад? Или, наоборот, через день?
– Ты идиот, – устало произнес Бауэр, массируя руку. – Деревянный погиб, чтобы мы могли идти дальше, а ты в загадки играешь.
Идти дальше. Я опять подумал, а не ошибся ли я в Бауэре. Его перевели из другой декурии, и он все время казался мне… каким-то диковатым. Иногда слишком жестоким, даже к своим. Порой мне казалось, что у парня не все дома. По идее, Бауэр должен был спросить, что нам делать с телом Деревянного. Но не спросил, ему важнее выполнить приказ. Что это – преданность легиону и сенату, или это черствость и презрение к друзьям?
Я смотрел на избитый скафандр Деревянного. Наверное, сначала время катилось ровно. Или он не замечал искажений. Он спустился и не нашел внизу никого, кроме этого старого осла, занятого онанизмом. Деревянный прикрепил его к себе, потом дернул и убедился, что время замерло. Сколько он так пролежал в темноте, пока не умер? Неделю? Месяц? Или ему казалось, что прошло всего несколько секунд? Деревянный ждал, пока мы его вытащим, и не заметил, что стремительно стареет…
Мокрик издал нечленораздельное мычание.
Я обернулся. Мокрик глядел на меня такими глазами, будто только что проглотил шуруп, и указывал стволом картечницы куда-то вверх.
Я услышал шорох. Поехал дальний из трех -лифтов. Возле створок внешних дверей засветилась панель с цифрами.
– Чтоб мне сдохнуть, – простонал Бауэр. Он спиной привалился к стене, левой рукой и коленом удерживая тазер, чтобы облегчить нагрузку на правую руку.
В пустом покинутом здании научного центра загудел мотор. К нам спускался лифт.
– А может, не будем его ждать? Ведь мы собирались туда, – Мокрик махнул рукой в сторону коридора номер четыре.
– Нет, уходить невежливо, – хихикнул Бауэр.
– Не стрелять, – сказал я. – Там может быть кто-то…
– Там кто-то есть… – нехорошо ощерился Бауэр. – Там непременно кто-то есть, командир. И я его встречу.
Он дослал снаряд, я сделал то же самое.
Лифт замер, и двери открылись.
43
ЧЕЛОВЕК С ГРИФОМ «АА»
Можешь ли веревкою привязать единорога к борозде, и станет ли он боронить за тобою поле?
Иов 39:10

Щелчок инъектора, шипение принудительной вентиляции.
– …Я же вам говорил – наблюдение снимать еще рано, – медик в халате гипноцентра, стоявший в изголовье капсулы, брюзгливо поджал губы и покачался на пятках. – Вы утверждаете, что он представлен к должности командира декурии, минуя академический цикл?
– Именно так, – собеседник медика, светловолосый человек неопределенного возраста в просторном свитере, с пристегнутым к запястью чемоданчиком, вгляделся в бледное лицо легионера. – Он один из лучших. Легат лично интересовался его здоровьем. Скажите, эти… эти всплески как-то можно блокировать?
Медик задумался. Сквозь толстое стекло капсулы черты лица старшего стрелка Селена казались странно искаженными, словно спящий легионер собирался заплакать. Мужчина в халате нажал кнопку, и массивное кольцо томографа снова заслонило от собеседников окошко капсулы.
– Смотря чего мы собираемся добиться, – вымолвил, наконец, врач. – Если комиссия будет настаивать на дополнительном курсе гипнотерапии, я поставлю свою подпись. Но с политической лояльностью, как мне кажется, дела обстоят и так неплохо… – Медик бросил быстрый взгляд на представителя отдела вербовки, тот не проронил ни слова.
– Вот смотрите, – медик повернул к гостю экран. – Все проблемы заключены… гм… скажем так, в эмоциональном слое. С этим человеком до консервации памяти произошло нечто экстраординарное. Кстати, он не тесеец?
– Тесеец, но эта информация закрытая.
– Я понимаю. Дело в том, что указанные нарушения как раз характерны для представителей иных планет, где… гм… где менталитет отличается коренным образом. Кстати, не в упрек вам, просто констатация факта. Последние три года таких парней все больше, количество отклонений среди не-тесейцев достигло двадцати семи процентов. Но данный случай интересен… Этот ваш Селен крайне болезненно реагирует на раздражитель, который как раз наоборот, должен успокаивать и расслаблять. Если мы медикаментозно задавим его тревожность, это не будет автоматически означать, что мозг принял мечту.
– Что же делать? Доктор, вы же понимаете, что, как всякий добропорядочный тесеец, и к тому же легионер, он не может жить без великой звездной мечты. Строго говоря, на этом держится наша демократия, наши свободы и наш порядок. Не мне вам это объяснять, доктор. Человек, потерявший интерес к великой тесейской мечте, становится опасен для общества. Молодой парень, который не хочет заработать на свой дом, на свой участок в престижном районе, на свою обеспеченную старость в объятиях прелестной жены, какой из него гражданин? Ему место, в лучшем случае, в палатках забастовщиков, но никак не в элитных когортах нашей великой армии. Доктор, ведь у других такие симптомы тоже встречаются, так? И вы с ними справляетесь. Либо вам удастся вернуть его психику в русло здоровых представлений, либо…
– Мы сделаем все возможное. Если бы мне удалось получить разрешение на дешифрацию его памяти…
– Доктор, это исключено.
Блондин подобрал со стола свой чемоданчик, коротко глянул на часы. Его улыбка походила на гримасу боли. Медик про себя в который раз подумал, что вербовщики не умеют нормально улыбаться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31