А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Стоило нам ослабить контроль – они снова подло напали на нас и убили восьмерых…
Подумаешь, восемь человек. Это ерунда по сравнению с тем, что творится сейчас.
…Впрочем, кому-то кажется, будто три месяца назад было гораздо хуже. Тогда еще верили в приборы и в прежний опыт. Первая обогатительная компания вела тихую войну за контракты с «Объединенными технологиями», а за контроль над Южным полюсом воевали сразу Вторая обогатительная, «Свободные рудники» и Концерн Тришаха. Акции ползли вверх, завозилась техника, на орбиту срочно стягивали грузовой флот. Кажется, из торгашей и производственников всех мастей только ленивый застрял тогда на Тесее, не чувствуя конъюнктуры. Надо было торопиться. А на поверхности планеты автоматы за два часа строили лагеря и бурили скважины, за сутки прокладывали десятки миль шоссейных и релейных дорог, за неделю был собран первый обогатительный комбинат. Передовые отряды десанта заводили контакты с теми, кого принимали за разумных, уничтожали тех, кто казался тупым жвачным животным… и пропадали сотнями. Пропадали партии геологов, картографов и тех, кого можно назвать дипломатами.
Тысячи полегли в борьбе за торжество закона.
Совесть у сенаторов конфедерации чиста. Мы двадцать раз предлагали туземцам мир и сотрудничество, предлагали помощь в образовании, строительстве и подготовке кадров. Мы зубрим их чудовищные языки, пробиваем просеки, осушаем болота и даже мирим соседей, враждующих между собой…
А они подписывают соглашения и убивают послов. Похищают инженеров, медиков и пилотов. А в Бюро развития все никак не могут поверить, что это местные насылают глюки. Этих белоручек из Бюро развития отправить бы вместе с нами в город Висельников, где нам пришлось…
5
ДЕТКИ В КЛЕТКЕ
Чтобы нация оставалась здоровой, она должна воевать каждые двадцать пять лет.
Б. Муссолини

– Клал я на вашу дисциплину, – выпалил Фриц. – Меня в школе задрочили, вы еще тут!
Оберст поглядел на него, как на кучу дерьма, но возражать не стал. Он нарочно базарил только со мной и Лосем, а еще с Роммелем. Роммель к нам прибился, вырвался от ментов как-то и тоже поехал. А Фриц злился, что из него ноль на палочке сделали, и оттого еще больше возбухал. А Мюллер только курил на халяву и вообще на весь вечер язык в задницу запихал.
Ну, насчет Мюллера мне с самого начала ясно было. Он же строить всех привык, особенно когда без Ильича. А тут, млин, строить никого не катит, того и гляди, самого запрягут.
– Перед девчонками хотели покрасоваться? – спросил Оберст.
На самом деле его звали Сергей… а отчество я забыл. Но ему погоняло «Оберст» нравилось, и когда в лицо так называли – не обижался. Фельдфебель как-то рассказал, что один раз, случайно, был у Оберста дома, так офигел. Тот по форме, по орденам, по танкам немецким классную коллекцию собрал. Фанат, короче, еще круче, чем футбольные. Фельдфебель сказал, что Оберст позырить разрешил, а если что потрогаешь – убить может. У него там, короче, целая полковничья форма есть, с медалями, с крестами железными. Фиг его знает, но где-то надыбал. Фельдфебель прогнал, что форма больших бабок стоит, хрен где найдешь.
Может, оттого и кликуха такая…
– Вовсе не из-за девчонок, – завелся Лось. – На хрена нам они, у нас и своих хватает. Просто задрочили растаманы хреновы…
– Задрочили, говоришь? – Оберст подлил нам пива. – Вы что, так и будете на них с прутьями кидаться?
– А что делать-то? – влез Мюллер. – Если не мы, то кто этим козлам объяснит, как жить надо?
– Наш человек, – рассмеялся Фельдфебель.
– Человек наш, честный, порядочный, – без приколов отозвался Оберст. – Искренне болеет душой за народ, за родину, но проблема-то не в растаманах. Проблема в системе, разве не понятно? Если ублюдочная власть поощряет музыку ниггеров, то с кем надо бороться? Если в институты за деньги берут одних хачей, а русские ребята катают для них асфальт, то кто виноват? Если девочек подкладывают арабам, а у наших парней не хватает зарплаты, чтобы сводить любимую в ресторан, то с кем надо драться? – Оберст продырявил каждого из нас взглядом.
Я хотел ему возразить, что втыкаюсь, и все верно, но непонятно, как именно бороться.
– Так что, растаманов не трогать? – малость офигел Лось. – А рэперов тоже? И панков, и прочих говнюков? Так пусть и шатаются, засоряют город?
– Ага, еще толкинисты, готики, гондоны всякие, – замельтешил Роммель.
– Ты нарочно притворяешься тупым? – хихикнул Фельдфебель. – Всю эту срань надо гонять и гонять, чтобы ни секунды покоя им не было. Но надо быть осторожными. Народ за нас, простые люди всегда за нас, всегда прикроют и поддержат…
«Но не менты», – подумал я.
– Но не менты, – покивал Оберст. – Менты прислуживают ублюдочной системе, а систему оплачивают носороги и абрамовичи. Они же оплачивают газеты и телевидение, поэтому честному человеку не выступить с экрана. А простые русские люди всегда за нас, но их насилует и спаивает шайка отморозков.
– В ментовках, кстати, тоже многие нормальные пацаны! – встрял Лось. – Один раз мы панков отмудохали, так нам менты еще и спасибо сказали! В этот раз нам просто не повезло, что телка знакомая…
– Вот здорово! – заржал Оберст. – Троим вы лица попортили, они утрутся и домой, баиньки пойдут. И хрен вы им помешаете завтра снова в штанах ущербных разгуливать. А вам теперь домой нельзя, живо заметут.
Мюллер заткнулся, а фигли скажешь? Все так и есть. Если та телка настучит – менты уже не слезут. У Мюллера, кстати, черепа вообще дикие, что мать, что отец. Мать на Мюллера запросто может с ремнем или с дубиной какой броситься. Весной утюгом ему по кумполу приложила, правда холодным. А если ментов на пороге завидят – точно кранты сыночку. Ну, млин, мне тоже не малина, после всего.
Я задумался, сижу, такой, прикидываю, как теперь быть. Еще к тому же спал плохо, всякая дрянь в башку лезла. Вроде как гонялся во сне за кем-то, но не вспомнить никак…
– Зачем вы приехали? – кинул заяву Оберст. – Вы не явились, когда я вас приглашал, хотя обещали. Вы приехали только тогда, когда вам стало плохо. Вы хотите, чтобы я вас спрятал?
– На пару дней, – заныл Лось. – Если что, мы отработаем.
– А что вы умеете? – подколол Фельдфебель.
– Будто сам не знаешь, – отрезал Мюллер.
Оберст поглядел на меня. Я сижу, такой, и чувствую, что для Оберста я круче, чем Мюллер и чем остальные. Только просечь никак не могу, откуда такая шняга прет. Это я уже позже, в лесу этом долбаном, просек, почему так вышло. Так вышло не только потому, что я не бухал и что книги прочесть согласился. Ну, которые Оберст нам предложил. Я стал читать, а другие забили болт. А тогда перед Мюллером мне как-то даже стремно стало.
– Оберст, – напомнил я. – Ты же сам предлагал носорогу щи уделать…
– Ага, и дочек его… – заржал Лось.
– И что? – сел на измену Оберст, как будто никогда такого не говорил. – Вы очищаете русскую землю от всякой мрази и хотите за это получать от меня деньги?
Тут мы заткнулись все. Сильно он сказал, всех фишка прибила. Я сижу, такой, и хрен его знает, что сказать. А Фельдфебель лыбится во весь рот, так и дал бы ему по кочану. Да пойди, дай такому – вымахал, шпала деревенская…
– Вы хотите служить в легионе? – напирал Оберст. – Или рискуете за идею, потому что не можете пройти мимо лжи и обмана?
Хрен знает, что на такое ответишь. Я, кстати, прикинул, что не так уж худо и в легионе. То есть, хрен его разберет, где лучше. Но всяко лучше ниггеров всяких мочить, чем пиво по подъездам глушить!
– Я бы пошел в легион, – сказал Лось.
Фельдфебель заржал и высказался в том духе, что настоящим наемникам и без Лося дерьма хватает. Фельдфебель в ихнем кафе – типа бармена, но за баром ни фига не стоит. Базарит со всеми, руки пожимает; почти все, кто приходит, – у него знакомые. Парни все старше нас, девчонок мало. Музон клевый и колонки мощные, а вообще, – беспонтовое место. Засрано, хабцы на полу, хрен поймешь. Мы ни фига не видели, потому что Оберст нас сразу в заднюю комнату позвал. Лось сидит, такой, и мне подмаргивает, чтобы я спросил про кафе. Типа, чье кафе, самого Оберста, или Фельдфебеля, или еще кого. А я говорю – иди в задницу, вот сам и спрашивай.
Я стал думать, за идею я или за бабки. Хотелось и того и другого. Но правды вроде бы хотелось больше, чем денег…
А кафе, кстати, вообще в степи голимой, млин. Дыра дырой, крутые не заедут, да и работяги не пойдут, потому что водяру не наливают. Но сюда никто из местных алконавтов и не заворачивал, я это сразу просек. На входе чуваки тусовались, друганы Фельдфебеля; они четко фильтровали, кого пускать, а кого – нет…
– Так что, намерены лечь на дно? – сощурился Оберст. – Это правильно, я вас за это уважать не перестану. Надо уметь в нужный момент проявить гибкость.
– Пару дней маловато, – сказал я. – Нам бы неделю отсидеться…
– А потом что? – злобно так перебил Оберст. – Снова загремите, и снова – по норам? Не надоест так прятаться?
– А что мы, обсираться перед всякими задротами должны? – тявкнул Фриц и потянулся к ящику за пивом.
Но Фельдфебель толкнул ящик ногой, и Фрицу не обломилось. Все над ним заржали. Фриц красный стал; я децл испугался, что он сейчас розочку от бутылки обломит и кому-нибудь харю распишет. Он ведь больной, когда над ним стебутся. Потому что мелкий ростом. Мочкануть может.
«Две бутылки – и баста», – подумал я.
– Я же сказал – по две бутылки, и баста, – негромко напомнил Оберст. – Ты уже свое выпил.
– А я вот тоже еще хочу, – вступился за Фрица Мюллер. – У меня бабло есть. Фигли, мы что, пива себе купить не можем?
– Можете, но не здесь. После того как мы закончим, можете пить дальше. Но я с пьяными дураками обсуждать ничего не буду.
Тут меня словно током прошибло. Мюллера и Фрица бортанули, в натуре, конкретно, но мне это понравилось! Да, вот такая пурга! Мне понравилось слушать Оберста, потому что он… он дело говорил. У Мюллера, млин, глазки забегали. Типа, на его авторитет посягнули. Но ответить он не успел, потому что в дверь постучались.
Друган Фельдфебеля, здоровый такой кабан, впустил троих пацанов, чуть старше нас. Они, все трое, были совсем не такие. То есть, фиг его знает, как объяснить. Одеты вроде нормально, ботинки, куртки, ровный такой прикид, без прибамбасов. И скинами тоже не назовешь. Стрижены коротко, но не бритые и без татушек на руках.
Они не дергались, вот что. Без понтов себя вели, не как Мюллер или Ильич, мудило обкурившееся. Поздоровались по очереди за руку с Фельдфебелем, а Оберсту кивнули, коротко так, но я засек. Не как другану кивнули, а вроде бы по-военному. И сели у стеночки, ни слова не говоря.
– Познакомитесь позже, – сказал Фельдфебель. – Если останетесь, познакомиться успеете.
– Я хочу пива, – повторил Мюллер. – Если здесь жаба давит мне пива налить, перебьюсь, куплю в другом месте… – и взялся за куртку.
– Сядь! – приказал Оберст.
Спокойно сказал, без напряга, но Мюллер жопой к стулу приклеился.
– И сиди, пока я не отпущу, – Оберст встал, подошел к Мюллеру и склонился над ним, низко так; чуть они лбами не стукнулись. Наклонился и стоит, смотрит, не моргает. У Мюллера, баклана, лоб мокрый стал, губа задергалась. Ну, млин, он тоже смотрит, не моргает, крутым показаться хочет. Только крутизну он свою мог в жопу запихать, спекся Мюллер, и все пацаны воткнулись, что спекся. Ему, видать, по кайфу было бы Оберсту глаз высадить, но даже пальцем не двинул.
– Ты пришел пивка попить? – мягко спросил Оберст. – Ты решил, что так и будешь ходить, когда хочешь? А что ты еще захочешь, дружище? Может, ты захочешь тут лечь спать или захочешь трахнуть мою сестру? Ты всегда делаешь только то, что хочешь, дружище? Ты явился к нам, ко мне и к моим ребятам. Тебя пропустили, потому что я знаком с твоим приятелем, – Оберст кивнул на меня. – Теперь мы будем решать, уйти тебе или остаться. Только учти: если мы примем решение тебя послать к черту, сюда ты больше не вернешься. Крепко подумай, прежде чем произнести следующее слово, дружище…
«Дружище», в натуре, сел на измену. А у меня внутри аж… Ну, млин, это двумя словами не размусолишь. Короче, воткнулся я вдруг, что как раз такой житухи мне и не хватало. Не колледжа, с мозгоклюйством сраным, и не черепов моих, вечно задолбавшихся, где бабла натырить. Мне офигенно понравилась именно такая дисциплина.
– Некоторым из вас предстоят большие дела, – Оберст помолчал, покачался на пятках. В этот миг он походил на настоящего арийца, и мне, млин, до слез захотелось стать таким же – волевым, подтянутым, четким. – … Большие дела и большое будущее. Но не всем! Я хочу, чтобы вы себе зарубили на ваших сопливых носах, – каждый шаг отслеживается, каждый шаг и каждое слово. Вы должны понимать, что даже в нашем ублюдочном жидовском правительстве есть честные люди. Их немного, но они есть, и мы держим с ними связь. А им нужна связь с вами… Да, с вами, потому что завтра вам предстоит поднять знамя борьбы. Эти люди, кто искренне сочувствует нашему Движению, они готовы помогать и помогают. Фамилии можете не спрашивать, я их все равно не знаю, а если и знал бы… сами понимаете. Но если внимательно следить за происходящим в стране, нетрудно догадаться, кто за здоровую державу, а кто ее стремится утопить.
Так вот. Нам помогают и будут помогать. И лучших из вас наградят, но не деньгами… – Оберст обвел нас горящим взглядом. У меня в горле застыл комок. Я уже представлял, куда он клонит. Это было круто. Это было намного круче, чем мы могли себе представить!
Но Оберст схитрил. Наверное, ему не полагалось выкладывать нам лишнее.
– На лучших я напишу рекомендации. Учебное заведение за границей, после которого служба в одной закрытой конторе.
– Чо за контора-то? – пискнул Фриц. – Может, оно нам на фиг не надо!
– Ага! Снова учеба, мать ее так, – ругнулся Роммель. – Нас и так затрахали оценками, хватит, может, а?
– Может, и хватит, – неожиданно легко согласился Серега и почему-то посмотрел мне прямо в глаза.
Мол, мы-то с тобой знаем, что все впереди!
А я и не сомневался. Все еще будет.

ЗАПАХ КРОВИ
…В городе Висельников нам пришлось немало потрудиться. Скажу честно – несмотря на самые новые образцы оружия, которыми легион снабжают в первую очередь, мне больше по душе сталь. Именно нам сбрасывают для обкатки портативные шрапнельные боксеры, рассеивающие органы, и прочие игрушки, запрещенные к использованию на родной планете, потому что надо ведь их где-то испытывать!
Но мне по душе сталь. Так вот, в городе Висельников, в той чудовищной кишке, что сутки изгибалась, не пропускала нас внутрь, мне пришлось дважды точить нож.
Это было весело. Трясущиеся аборигены бежали мне навстречу, а я прорубал себе проход десантным ножом.
Умники из Бюро развития способны часами рассуждать о том, почему жилы цезерия залегают вплотную к поверхности как раз в черте городов, но не могут объяснить, кто же построил девять столиц и около сорока мелких поселений. Между поселениями нет приличных дорог. Некоторые, как, например, город Псов, расположены высоко в горах, куда вообще невозможно доставить стройматериалы.
Впрочем, никто ведь не объяснил пока, откуда взялись эти самые полезные ископаемые. Каким образом, за счет какого источника энергии, материя, обращенная в безумные архитектурные проекции, кружит и меняет форму, распадается и снова структурируется, и кто, кто, дьявол их побери, управляет этими кочанами капусты, этими исполинскими ежами и подсвечниками, шарами и конусами?..
Отдельный вопрос – туземцы. На Северном полюсе живут альбиносы, пищат и крякают, как пьяные лягушки. В городе Псов, в горном массиве моря Ласки, обитают чернозадые, у них совершенно другие верования, кроме того, они не охотники и никогда не пробовали рыбу. А южнее, в городе Шакалов, в дурацких глиняных термитниках жуют сладкие орехи противные гномы. У этих речь раскатиста, они собирают коренья и веруют в бога орехового дерева. А город Висельников…
Он вращается, опадает и ощетинивается иглами посреди жарких степных курганов. Когда дует ветер, с курганов поднимаются облака серебристой пыли и закрывают город…
Нас вызвали, как всегда, слишком поздно.
Я штурмовал город Висельников в составе Отборной центурии, а Бродяга Марш был моим декурионом. Стояла такая жара, что взрывались охладители скафандров. Город извернулся четырежды, словно гигантская улитка, и четырежды мы промахнулись, невзирая на непрерывный обстрел из органов. На второй день что-то произошло, в тех чертовых серебряных песках, в том дьявольском серебряном еже что-то изменилось, и две декурии ворвались в жерло подвижной улицы.
Мы разыскали тех, кто признал себя лидерами коммуны. Эти раскрашенные, татуированные придурки поклонялись Виселице и даже не догадывались о существовании других городов и других цивилизованных народов. Три недели назад они согласились, что их город теперь столица Серебряных курганов, что среди шпилей и раздвоенных колонн будет построен обогатительный комбинат, они легко согласились на посольство и центр медицинских исследований…
И вот, спустя три недели приверженцы виселиц перебили всех горняков, научный персонал, разгромили оборудование и принялись праздновать победу. Перебили – это мягко сказано. Сорок два тела отправляли мы на Тесей в зашитых гробах; у людей словно кто-то выпил внутренности. Кожа цела, а кости мягкие, и внутри человека все превращается в студень. Раньше такого не было. Всякое случалось, но такого видеть не приходилось. Ты трогаешь лежащего охранника или, к примеру, инженера, в целеньком белом комбинезоне, а он колышется, как студень…
Учитывая недавние разборки в городе Шакалов, мы ожидали встретить активное сопротивление. Но в нас пока никто не кидался кислотными жуками, разрушающими броню, не пугал зубодробительными глюками, вроде тех, что использовали туземцы на Втором Южном материке. Трупы – и тишина. Даже оборудование в этот раз почти не ломали.
Мы отсмотрели то, что было снято следящей аппаратурой. Сначала погибла в полном составе казарма тюремной охраны. Первую партию заключенных собирались завезти с Тесея буквально на следующий день. На охранников ночью набросились ящеры. Новая для нас разновидность, эти умели делать ходы в песке. Жуткое зрелище, но на меня большее впечатление произвели не переваренные наполовину трупы солдат, а зубастые скользкие гадины, обездвиженные парализующим тазером. Кто-то из ребят отстреливался…
Туземцы глушили свой вонючий алкоголь, распевали песни во славу своих виселиц и даже не заметили, что мы проникли в город. Мы не стали их трогать, обложили со всех сторон, а сами отправились в научный центр. Когда центурион вышел из женского блока, где погибли наемные промышленницы, на нем лица не было. Он приказал залить всю почву в черте города реагентом «cs». И вокруг города, на ширину двухсот ярдов. Использовать реагенты данной серии без особого пароля легата запрещено; но центурион взял ответственность на себя.
Я бы тоже так поступил.
Мы убили все, что могло прятаться под землей, на глубину в сотню футов. А земли на такой глубине уже нет, сплошная скала. Обезопасив себя от песочных ящеров, мы занялись туземцами. Они даже не заметили нашего присутствия. Пили и веселились. Мы вытащили на площадь их вождей. Тех гадов, кто подписывал договор с поселенцами. Мы спросили их, кто приманил подземных ящеров в город. Я предложил отрезать им уши, и декурион не был против. Среди наших нашлись двое неженок, кто отказался участвовать. Я хотел сделать бусы, но Гвоздь меня отговорил. Не пропустят через карантин, сказал Гвоздь.
Гвоздь и Хобот приводили мне их по одному. Я начинал с ушей, потом – пальцы, потом – глаза… Мы устроили им славный вечерок, но тут вышел на связь командующий южной группировкой, легат Метелл, и приказал заключить под стражу всех, кто покажется подозрительным. Мы ржали как сумасшедшие. Всех, кто покажется подозрительным, это ж надо такое выдумать! Правильнее было бы сказать – всех, кто еще жив.
Одним словом, уцелевшим пьяным уродцам здорово повезло. Мы потоптали их сапогами и бросили за решетку. Штук двадцать лохматых гадов заперли в передвижной клетке. Ночью декурион разрешил нам промочить горло, все-таки работы было много, и работы неприятной.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31