А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Охренеть, короче, какое западло там творится. А еще у них черномазые посты захватили во всяких службах, млин, типа наших собесов и таможни и вытворяют, задроты вонючие, что хотят. Могут, к примеру, белому визу не давать или сочинить могут статью и засадить тебя, а дружки их черные свидетелями пойдут.
Сами они понятия не имеют, как это всю жизнь вкалывать или в армии служить. Большинство этих черномазых, короче, они безработные в четвертом поколении. Они вообще живут за счет белых, лекарства и жратву получают и все время чем-то недовольны. Однако, как и черные у нас, в Африку обратно не спешат. А еще на нас эта отпадная картинка похожа тем, что народ нормальный мучается и ни фига сделать с ублюдками не может. Могут, млин, только плакать, в сортире запершись!
Короче, квадратный этот, с чемоданом, такую фишку прогнал, что даже тупой Фил ржать прекратил. Мы все прям закисли, потому что увидели, как силен зверь. На прощание америкос всем пожелал счастья и сказал примерно так:
– Будьте бдительны, берегите свой народ и свою землю, не позволяйте уродам захватить телевидение, суды и влезть во власть!
Примерно так он попрощался и поставил нам ящик пива.
Нормальный пацан, конкретный такой и без загибонов. Но у меня после его ухода появилось такое, млин, чувство… хрен знает, как сказать.
Словно в трюме течь. Страшновато, а чего бояться – сам не пойму.
А в пять пятнадцать утра мы уже завалились в автобус и помчали. Трубы и прочее железо Фельдфебель отобрал, пообещал, что выдаст на месте. Я видел, что железки погрузили отдельно в «жигули», и в них поехал незнакомый парень. Нехило, млин, задумано, нечего добавить! Теперь мы запросто могли показаться ментам, без всякой опаски.
Впрочем, кое-кто уже в автобусе плотно сел на измену. Лось, такой, курил, млин, как паровоз и жался ко мне, и Роммель тоже вел себя как обдриставшийся щенок. Было охренительно холодно, воняло солярой, все стучали зубами и передавали по кругу термос с кофе. Потом Фельдфебель плеснул в кофе коньячка, в автобусе прогрелась печка и стало малость веселее.
Фил с Ильичом все не могли уняться, типа, обиделись, что им дома ночевать не дали, и доставали фельдфебеля тупыми вопросами. Типа – куда едем и зачем. Я молчал и про себя их обоих обозвал дебилами. Про себя я решил две вещи.
Во-первых, я пойду к Оберсту на работу, в отряд, или куда он там позовет, неважно.
Я прикидывал так и эдак, насчет колледжа и как сговориться с родаками. Меня учеба сраная окончательно достала. Какой, на фиг, толк, если бабла на институт все равно нету и придется в армию топать? А после того, что рассказывал Оберст, во мне многое поменялось. Я стал думать, млин, на кой хрен мне в армии горбатиться? Хотя Лось и Фил бухтели, типа, все вместе попросимся в Чечню, эта шняга меня ни фига не втыкала.
Подохнуть на войне? Хрен вам!
Я верил, что есть другой выход.

ЗАПАХ КРОВИ
…Оба офицера погибли, обороняясь спина к спине. Они так и встретили смерть, сжимая в руках разряженные тазеры. На них были закопченные голубые скафандры легкой защиты, с эмблемой Первой обогатительной на козырьках шлемов – убитые были патрульными. Они не были связаны клятвой манипулариев, не служили в регулярной армии, но дрались до последнего; у одного из парней недоставало руки, очевидно, он умер от потери крови. Вокруг него натекла целая лужа, и теперь над этой черной подсыхающей лужей кружили и гудели полчища зеленых трупных мух. Ноги и грудь смельчака были раздроблены дубинами, словно из него выбивали пыль. Осколки костей прорвали изнутри ткань легкого скафандра. Второй офицер сидел в позе смертельно уставшего человека, опустив подбородок на грудь. В животе у него торчали сразу несколько заостренных стальных прутьев. Наверное, на этих отважных парней лесняки не решились спускать своих зубастых фантомов. Или намеревались взять живьем, чтобы принести в жертву своим ящероподобным богам!
– Салют героям, – пробормотал Хобот. – Ты погляди, сколько нечисти они уложили!
Это верно. Патрульные дрались, как львы. Вокруг них плавали в крови несколько десятков вонючих подобий человека. Лесняки. Противные скрытные твари, с которыми почти невозможно наладить контакт. Вот кто достоин не контакта, а только виселицы!
Декурион приказал мне и Хоботу осмотреть убитых лесняков. Эти лесняки явно отличались от тех мертвых, что плыли по реке. Вероятно, другое племя. Одеты в грубые серые балахоны, сами широкие, почти квадратные, с мощными торсами и короткими ногами. Кажется, я читал в одном из отчетов разведки, что именно эти умели лазить по лианам почти без помощи ног и очень редко спускались на землю. Действительно, передние клешни у них были мускулистые и мозолистые, а ноги гораздо слабее. Разведчики писали в отчетах, что лесняки, качавшиеся на лианах, добродушны, прожорливы и трусливы. И чувствуют себя крайне неловко внизу, на земле.
– Бауэр, гляди, этот вроде живой!
– Сейчас мы ему поможем.
Так-то. Чувствуют себя крайне неловко, но это не помешало им пробраться в сердцевину государства и растерзать невинных спецов. Конечно, флегматичных фиолетовых горожан тоже прикончили зубастые лесняки. С такими челюстями они наверняка и прокусывали головы беднягам! Сначала угробили белых офицеров, а потом задали своим, за предательство. Лесные уроды получили сполна, но живучи были невероятно. У одного из них, наверное предводителя, зеленая чешуйчатая кожа зияла обугленными пробоинами от тазерных импульсов. Но именно он раздробил здоровенной дубиной голову патрульному!
Я подхожу ближе. Хобот прав – один из нападавших жив. Мерзавца поджарило разрядом тазера, он пытается уползти, подволакивая за собой парализованные ноги. Я беру его за шкирку, отряхиваю от мусора, поднимаю повыше и включаю фонарь. Лесняк скулит и пытается прокусить мне перчатку скафандра. Его башка с зубастой пастью, кажется, способна вращаться на сто восемьдесят градусов.
– Бауэр, что у вас там за вопли? – настораживается декурион.
– Нашли одного, допрашиваем в мягкой форме, – рапортую я. – Хобот, давай декодер!
Я втыкаю этой серокожей гниде за ухо пластинку декодера. Он вздрагивает, ворочает глазами и предпринимает очередную попытку откусить мне руку. Идиот не догадывается, что это не рука, а полимерный манипулятор, и ломает сразу два зуба.
– Кто вас послал? – спрашиваю я. – Говори, где ваши главари, не то я тебе ноги выдерну!
Я забыл, что его короткие ноги и так повисли плетьми. Лесняк вздрагивает от ужаса, когда декодер переводит человеческую речь в глухое мяуканье.
– Кто вас послал? – Я сжимаю манипулятором затылок мерзавца и борюсь с желанием раздавить его потную башку, словно гнилую тыкву. Потом несильно бью его пальцем в глаз. Пока несильно. Лесняк визжит и пускает пузыри. Его ноги болтаются, как веревки.
– Осторожно, Бауэр, – шепчет Хобот. – Командир может увидеть…
Мне плевать на декуриона, увидит он или нет, но на всякий случай я отодвигаюсь в тень, за крыло опрокинутой монеры.
– Остров спасения… – переводит декодер хрипы лесняка. Из широкой зубастой пасти капает слюна. – Только остров спасения… мы звали их, но они не хотели…
– Вы звали? Их? – От возмущения я слегка передавливаю ему шею. Кажется, в затылке у мерзавца что-то хрустит. Он распахивает пасть, чтобы заорать, но в мои планы совершенно не входят разборки с декурионом. Командир у нас помешан на справедливости и чести. Честь – хорошая вещь, когда противник придерживается тех же правил боя. Но сегодня ночью у нас разные правила!
– Вы звали их на свое лежбище, вы хотели выкрасть патрульных, да? А потом намеревались сделать из них чучела, а мясо скормить своим бабам? – Я бью лесняка в грудь и горло, затыкая ему пасть. Он вращает глазами и синеет, оставшись без доступа воздуха. Кажется, я сломал ему ребро. Это забавно! – Вы пытались выкрасть патрульных. Вы напали на белых переселенцев и нарушили договор. Ты слышишь меня, подонок? А когда они отказались с вами идти, вы напали сзади, так?
Лесняк хрипит.
– Вы еще можете… можете успеть… – переводит декодер его бессвязное бульканье. – На острове спасения много ваших… они поняли…
– Бауэр, ты собираешься его убить? – спрашивает Хобот. – Тогда делай это быстрее, пока командир не видел…
Быстрее? Ну, нет. Я буду делать это медленно, и первое, что я сделаю, после того как вырву из него декодер…
11
МЫ – ДЕТИ, КОТОРЫМ ВСЕ ДОЗВОЛЕНО
Первая задача истории – воздержаться от лжи.
Цицерон

Во мне тогда многое поменялось. Я поверил, что есть другой выход для белого человека.
Для настоящего патриота.
Не служить в их гребаной армии и не дрочить гайки на заводе. Но с черепом, млин, толком побазарить не удастся. С матерью – еще можно говорить, а череп только стебется надо мной. Это когда бухой, а когда по трезвяни, так его, млин, хрен увидишь. Стакан дернет и пашет, как проклятый, а вечером сядет у ящика и всех ругает. Все у него мудаки…
И я забил на родаков болт. Пускай думают, что хотят.
Во-вторых, я уяснил себе, что рядом с дебильными уродами мне делать нечего. Если Оберст или Фельдфебель меня спросят, я честно скажу, что о таких бакланах думаю. Плевать, пусть Фил или Фриц гонят про меня, что хотят. Меня шняга эта давно не прет, впустую на старшеклассниц дрочить и бабки у чучмеков малолетних тырить.
Мне было по хрен, куда ехать, но внутри все зудело.
Я трясся на раздолбанном сиденье, пил горячий кофе и думал о России. Думал о том, что рассказывал Оберст, о том, что довелось прочитать за несколько дней. Иногда у меня в башке начинал твориться полный абзац, все мысли спутывались, и хотелось заорать от бессилия. Половина всякой шизы, которой нас учили, оказалась полной туфтой. Туфта – она и есть туфта, и про войну, и про Сталина с Лениным, а уж про то, как Россию грабят, – так я вообще молчу. Оберст в который раз оказался прав. Столько кренделей толстомордых по ящику треплются, а выходит у всех одно – все в стране путем, жизнь, млин, налаживается, бабки у народа немереные, пенсионеры, млин, от ожирения мрут, а честные звери с улыбкой кормят граждан абрикосами.
Хрен там.
То есть и раньше было ясно, что в ящике сплошной гундеж и правду скрывают, это как два пальца. Но только после встречи с Оберстом я задумался, какого хрена врут и в школе. Мы нарочно с Лосем подошли к историчке побазарить о Сталине, о Гитлере, всякое такое, но она на нас тут же пургу понесла, обозвала, и Лось сказал – беспонтово с дурой связываться. А с классухой вообще базарить – голимая затея, она бешеная и нас фашиками обзывала. С классной, Матвеевной, история веселая вышла. Уже после того, как мы от Оберста вернулись.
История – полный абзац. Сливай масло, называется…
Мы с Лосем историчке нахамили, точнее – она так разгундосила, что нахамили. Сидим, такие, на уроке нашей классной. Тихо сидим, прям в рот воды набрали. Мы заранее договорились партизанить, чтобы она не вопила и чтобы дерюгу не вызвала. Она же, чуть что, – за дерюгой посылает, истеричка хренова. А дерибас у нас на крышу перегревшийся, это даже черепа знают, с ним связываться никто не рискует. Дерибас, млин, в кабинете смолит, газетой прикрывшись, лишь бы его не трогали, да за аренду подвалов и сауны бабло кассирует. Орет только, что нас в колонию сдать мало, а он бы лично к стенке ставил. Педагог драный! Роздал полшколы в аренду, баклан хренов, а нам не может нормальную раздевалку отстроить, и в сортирах потоп вечный…
И на фига такой дерюга в школе нужен, что карман набивает, а вся школа, сами знаете что, сосет?
Короче, пенки были, полный абзац. Классуха как раз проперла тему про террористов и про Беслан, где заложников убили. Все сидят тоскливые, типа, детей жалеют.
Я поглядел вокруг, на моих замечательных, млин, сверстников. Позади бабы листали модный журнал, еще дальше, слева, жрали чипсы, на последней парте откровенно сосались.
Матвеевна наша раскудахталась, млин. Стоит, указкой колотит, типа, в благородной ярости, и гонит всякую лабуду насчет Чечни. Что ситуация нормализуется, что в Грозном артисты дают концерты, счастливое население ликует, а в каждой деревне с песнями встречают добрых русских солдат…
А я взял и заржал.
Классуха подскочила, точно ее шилом в жопу укололи. Ну, млин, думаю, полный абзац пришел, сейчас Дерюгу из спячки вытащит, за черепами пошлет.
– Как тебе не стыдно?! – заорала училка, у ней Даже протез от ярости в пасти закачался. И понесла, типа, трагическая гибель, наша общая боль, несчастье народов…
– А чего мне стыдно? – спросил я. – Я не притворяюсь, как другие, что мне интересно. Вон они, позади в карты играют, читают, бутерброды жрут, а Лавров у Холодовской ляжки щупает.
Вот тут, млин, уже все заржали, да так, что классуха присела от страха. Фигли, ей же надо за дерибасом бежать, раз такой облом и беспредел, а за дерибасом бежать самой страшно. Вдруг звездюлей накидает?
– Никого я не щупаю, – заблеял доходяга Лавров, а сам красный, как жопа после бани. Со мной он, ясный хрен, вязаться не стал.
– Вот видите, – сказал я. – Им насрать и на Беслан, и на всех других погибших. Но еще хуже то, Вероника Матвеевна, что вы нам врете, хотя сами знаете, что в Чечне все совсем не так. Вы повторяете всякую чушь, потому никто не слушает, только делают вид. Вы связки рвете, а они бутерброды под столами хавают и мечтают пойти трахаться поскорее…
Тут все смеяться перестали; наоборот, стало охренительно тихо. И кто-то присвистнул в тишине.
Потому что я сказал правду, млин. Вот так. А правду никто слушать не любит.
– Вот мы до чего договорились, я вам вру… – прошипела классуха, и я перепугался, что она сейчас взорвется. Она шипела, как змея или как перекачанный баллон. – Будь любезен тогда, приоткрой нам правду, если я вру. Умел нахамить – изволь отвечать за свое хамство.
Сдержалась она, короче. Я ее малость зауважал даже. Но тут заместо меня поднялся Лось и на пальцах ей все растолковал. Пока он трепался, я по классу глазами пошарил. Ни фига себе, не то что жрать, они словно дышать перестали. Вот такая песня, Оберст снова был прав. Он меня и научил, как говорить.
Надо задротам говорить правду в лицо, плевать им надо этой правдой в харю, лишь тогда они заткнутся и прекратят хавать свои йогурты под столами.
Наша правда – всегда с нами. Потому что мы – спасение белого человека.
Мы – закон природы.
Мы – дети, которым все дозволено.
– Это насчет Чечни… Короче, все фуфло! – рубанул Лось. – Все фуфло, и про зачистки, и про бабки, что туда посылают, и про бандитов. Погибло там намного больше народу, чем передают, и гибнут не по своей дури, типа, пошли гулять и на мину нарвались. Умирают пацаны, потому что им мозгоклювы, в погонах генеральских, развернуться не дают. Их подставляют постоянно. Потому что там натуральная война, а начальство делает вид, что совсем не война, а, типа, мелкий ментовский рейд. Пацанов посылают в окопах гнить, а как следует поджарить «духов» не дают. Ага, вдруг те заплачут, что случайно гражданского пришибли. Да нету там гражданских вообще, там все воюют, даже бабки старые! Нам врут, будто боевики в горах отсиживаются. Ага, ни хрена они не отсиживаются, там каждая собака знает, где кто живет, где оружие прячут, где нефть гонят, кому бошки отрезают, и все дела.
– И что же ты, Лосев, предлагаешь? – попыталась перехватить инициативу классная. Но Лося уже фиг удержишь, подкованный стал. Я им прямо, млин, загордился!
– А что тут предлагать? На фига делать вид, будто охотятся за мелкими ворами? Там война, так надо честно сказать – мы воюем, блин, и за каждого нашего бойца возьмем три шкуры…
– С кем война, Лосев? Очнись! Кто же наши враги? Ты сам сказал, что дети и старушки. Разве они достойные противники для солдат? Разве надо их мучить и убивать, чтобы выследить настоящих ваххабитов?
– Мучить не надо, – благородно повелел Лось. – Их надо отсюда всех выслать и в ихней Чечне запереть, а каждого, кто хоть раз с душманами завязался, – тех к стенке. И азеров, хачей всяких назад к себе отправить, не давать им тут хаты покупать и ларьки ставить!..
– Однако! – еще сильнее нахмурилась Матвеевна. – Ты призываешь отнять частную собственность, лишить коммерсантов денег, которые они зарабатывали десятилетиями?..
– Не фиг им тут делать! Пусть дадут русским коммерсантам заработать!
– Лосев, а ты не задумывался, что русские коммерсанты, если бы хотели, давно занялись бы такой работой? Возможно, им не нравится неделями трястись в грузовиках, платить милиции на каждом посту, чтобы довезти сюда фрукты…
– Это все лажа! – перебил я. – Просто звери всех ментов тут давно купили и замочат любого, кто сунется…
– Да какое право ты имеешь так обзывать людей?
Я Матвеевне улыбнулся, а Лось ее уже не слышал. Махал граблями и плевался, он вечно плюется, когда раскалится.
– Ага, и бабло… Бабки посылают, но в Москве знают, что их все равно чехи и генералы между собой поделят. А парней наших русских мочили и будут мочить, и всем по хрен, сколько народу там полегло. Что, не так скажете?! – Лось нехило завелся, точно искал, кому бы в щи сунуть. Он не может спокойно, когда его слушают. Заикается и торопится сказать, слюнями брызжет, чудик. И все равно, красиво базарил, даже, наверное, я бы так сказать не сумел.
Классуха малость на измену подсела, клыки спрятала, а глазенкахми подлыми – зырк-зырк, вдруг, типа, кто-то посмеет над учителем смеяться?
Ненавижу я гниду эту, и всех их ненавижу, с дерюгой вместе!
– Душманов не пять тысяч и не десять! – напирал Лось. – Там вся шобла, от мала до велика, на нас зуб точит. Так всегда было, пока Сталин их не поджарил. Вот Сталин страну держал…
И Лось погнал про Сталина.
А удоды наши заткнулись, слушали, однокласснички любимые, и классуха язык в жопу засунула. Потому что против правды не попрешь! Только я заранее предвидел, млин, чем вся эта шняга закончится. Я предвидел, но Лося тормозить не торопился, потому что мне уже по фигу стало. И позже, когда подлюга Матвеевна нас к дерибасу повела, якобы за сорванный урок, я ни хрена не волновался.
Класть я хотел на школу, где слова честного не услышишь!
Дерибас развонялся, мол, сколько можно, одни и те же фамилии слышу, не устали еще матерей своих мучить, и прочую пургу целый час нес. А Матвеевна погнала такую тему, что, мол, нам надо не в коллективе с детьми учиться, а топать куда-нибудь в закрытое военное училище, где таких нарочно собирают и муштруют…
– Это каких «таких»? – спросил Лось.
А я вдруг подумал, что Матвеевна, хоть и дура, иногда права. Ведь мы уже когда-то базарили с Оберстом насчет легиона. Собраться бы, правда, найти контору, которая вербует, и свалить отсюда на фиг!
– Вот таких, как вы, – развонялась классуха, – которым только и нравится кулаками махать!
Мы сидим, такие, с Лосем, переглянулись. Я говорю ему – слышь, баклан, что мы тут потеряли?
Ну, мы встали и пошли. У дерюги челюсть отвалилась; икает, ни хрена сказать не может. Выскочил за нами в коридор, шлакоблок тупой, крылами машет.
– Вернитесь оба!! – кричит.
– А зачем мы вам? – спросил Лось. – Вы же нас за уродов держите, да? На кой черт вам уроды? Учите тех, кто пойдет в блатные институты, кто пойдет лизать зад вашим депутатам, продавшимся черномазым и жидам! Оставайтесь с вашей сауной и с вашими конфетными складами в подвале! Пусть они вам телевизоры новые в кабинет покупают…
Зашибись вмазал, молоток Лосяра! И главное – много народу слышало, и училки, и мелюзга рты пооткрывали.
Ну, млин, мы пошли, такие. Гордые, блин…
На этом со школой все. Кончено.

ЗАПАХ КРОВИ
…Бессильно наблюдая, как шагатель моего друга катится в пропасть, я словно вдохнул запах близкого будущего. Подобное случалось со мной трижды. Впервые – на Дельте Кентавра, когда мы выкуривали из нор очкариков, так там называли подземных волков. Кстати, умники из академии наук позже пытались верещать, что это были вовсе не волки, а некая «предразумная раса»…
Спрашивается, кому она нужна, раса таких ублюдков?
Мы со Свиной Ногой шуровали возле мобильного огнемета, а Ряха и Карантин поджидали в засаде, и с ними еще шестеро. Мы врезали жидким огнем сразу по четырем норам, и не успело пламя вырваться наружу, как я предугадал гибель Ряхи, Карантина и других.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31