А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Они находились в конце платформы, вдоль всей длины которой, составлявшей более ста ярдов, стояли ожидавшие поезда люди. В этой полуцилиндрической пещере, некогда сверкавшей великолепием белой плитки, а ныне грязной и темной, все было словно окутано легкой дымкой.
Красный поезд, поднимая ветер, вылетел из туннеля и пронесся мимо них к тому месту, где должен был остановиться. И Майлс увидел Фей Ситон.
Он увидел ее на фоне мелькающих окон, с которых уже соскребли полоски, служившие защитой от взрывной волны. Она стояла на другом конце платформы перед первым вагоном и, когда дверь открылась, вошла в него.
— Фей! — завопил он. — Фей!
Его призыв остался без ответа.
— Поезд до «Эджвара»! — надрывался дежурный. — Поезд до «Эджвара»!
— Не вздумайте бежать туда! — предостерегла его Барбара. — Двери закроются, и мы упустим ее. Не лучше ли войти в этот вагон?
Они успели вскочить в последний вагон для некурящих перед тем, как дверь закрылась. Кроме них, в вагоне ехали только полицейский, сонного вида австралийский солдат и дежурный у панели с кнопками управления. Майлс видел лицо Фей лишь мельком, но заметил на нем яростное, озабоченное выражение и ту же улыбку, что и ночью.
Можно было сойти с ума от мысли, что он находится так близко от нее, и тем не менее…
— Если бы я смог пройти по поезду в первый вагон!…
— Пожалуйста! — взмолилась Барбара. Она указала на плакат, гласивший: «Не переходите из одного вагона в другой во время движения поезда», затем на дежурного и на полицейского. — Вряд ли принесет много пользы, если вас сейчас арестуют, не так ли?
— Да. Думаю, не принесет.
— Она выйдет из поезда на «Камден-таун». Так же поступим и мы. Садитесь.
Их уши наполнял негромкий шум летящего через туннель поезда. Вагон качался и скрипел, свет ламп с матовыми стеклами плясал по обивке сидений. Терзаемый сомнениями, Майлс опустился на двойное сиденье рядом с Барбарой.
— Не в моих правилах задавать слишком много вопросов, — продолжала Барбара, — но я просто схожу с ума от любопытства с тех самых пор, как говорила с вами по телефону. Почему вы так стремитесь догнать Фей Ситон?
Поезд остановился, и двери плавно открылись.
— «Чаринг-Кросс»! — добросовестно выкрикивал дежурный. — Поезд до «Эджвара»!
Майлс вскочил.
— Но ведь все в порядке, — умоляющим тоном сказала Барбара. — Если доктор Фелл считает, что она отправится к себе, то она выйдет только на «Камден-таун». Что может случиться за это время?
— Не знаю, — честно ответил Майлс. — Послушайте, — прибавил он, снова садясь и беря ее за руку, — я познакомился с вами совсем недавно, но вас не покоробит, если я скажу, что сейчас предпочел бы поговорить именно с вами, а не с кем-либо другим из известных мне людей?
— Нет, — ответила Барбара, отводя глаза, — не покоробит.
— Не знаю, как провели этот уик-энд вы, — продолжал Майлс, — но мы имели большой гала-парад с вампирами, чуть ли не с убийствами и…
— Что вы сказали? — Она быстро высвободила руку.
— Да! И доктор Фелл утверждает, что вы владеете какой-то невероятно важной информацией. — Он помолчал. — Кто такой Джим Морелл?
Поезд с лязгом и стуком мчался в пустоте туннеля, ветер из окон шевелил волосы.
— Вы не можете впутывать его во все это, — сказала Барбара, и ее пальцы крепче сжали сумочку. — Он ничего не знает, он никогда ничего не знал о смерти мистера Брука! Он…
— Хорошо! Но не могли бы вы сказать, кто он?
— Он мой брат. — Барбара облизнула очень гладкие розовые губы — не столь притягательные, не столь пьянящие, как губы той кроткой голубоглазой женщины, которая ехала сейчас в первом вагоне их поезда. Майлс отогнал эту мысль, а Барбара быстро спросила: — От кого вы услышали о нем?
— От Фей Ситон.
— Вот как! — Она казалась слегка удивленной.
— Я сейчас вам все расскажу. Но сначала необходимо кое-что уточнить. Ваш брат… где он сейчас?
— Он в Канаде. Он три года был в плену у немцев, и мы считали, что его нет в живых. Джима послали в Канаду на лечение. Он старше меня и до войны был уже довольно известным художником.
— И, как я понял, он был другом Гарри Брука.
— Да. — Следующую фразу Барбара произнесла тихо, но очень отчетливо: — Он был другом этой мерзкой свиньи Гарри Брука.
— «Стрэнд»! — выкрикнул дежурный. — Поезд до «Эджвара»!
Подсознательно Майлс внимательно вслушивался в его слова, улавливая постепенное затихание стука колес при приближении к остановкам, каждый звук и толчок при открывании дверей. Самым важным сейчас для него было не пропустить тот момент, когда дежурный закричит: «Камден-таун».
Однако… мерзкая свинья? Гарри Брук?
— Есть один момент, — продолжал Майлс, взволнованный и смущенный, но настроенный тем не менее чрезвычайно решительно, — о котором вам следует узнать, прежде чем я расскажу о том, что произошло. И он заключается в следующем. Я доверяю Фей Ситон. У меня возникал конфликт практически со всеми, кому я об этом говорил: с моей сестрой Марион, со Стивом Кертисом, с профессором Риго, возможно, даже с доктором Феллом, хотя я не совсем понимаю, какую позицию занимает он. И поскольку вы были первым человеком, который предостерег меня в отношении нее…
— Я предостерегла вас в отношении нее?
— Да. Разве это не так?
— О! — прошептала Барбара.
За окнами мелькали цилиндрические стены туннеля. Барбара Морелл слегка отодвинулась от Майлса. Свое «О!» она произнесла с величайшим изумлением, словно не могла поверить собственным ушам.
Майлс инстинктивно почувствовал, что сейчас ему предстоит увидеть все в новом свете, что,его точка зрения на происходящее не просто ошибочна — она вообще не имеет ничего общего с действительностью. Барбара смотрела на него во все глаза, приоткрыв рот. В этих серых глазах, изучавших его лицо, постепенно появилось понимание, смешанное с недоверием, потом она почти рассмеялась и беспомощно взмахнула рукой…
— Вы подумали, — добивалась она ответа, — что я?…
— Да! Разве это не так?
— Послушайте, — в голосе Барбары звучала глубокая искренность, и она взяла Майлса за руку, — я не пыталась предостеречь вас в отношении нее. Меня интересовало, не сможете ли вы помочь ей. Фей Ситон…
— Продолжайте!
— Мне никогда не доводилось слышать о человеке, с которым обошлись бы так несправедливо, которого бы так мучили и терзали, как Фей Ситон. Я всего лишь хотела выяснить, была ли у нее возможность совершить это убийство, ведь я не знала никаких подробностей. По моему мнению, ее должны были бы оправдать, даже в том случае, если бы она и в самом деле кого-нибудь убила! Но из рассказа доктора Риго следует, что она этого не делала. И я не знала, как поступить. — Барбара слегка взмахнула рукой. — Если вы помните, в ресторане Белтринга меня не интересовало ничего, кроме убийства. События, предшествовавшие ему, обвинения в безнравственности и… другое абсурдное обвинение, из-за которого местные жители едва не забросали ее камнями… все это не имело для меня никакого значения. Потому что от начала до конца все это являлось бесчеловечной инсценировкой, призванной скомпрометировать Фей. — Барбара заговорила громче: — Я знаю это. Я могу это доказать. Я располагаю целой пачкой писем, доказывающих это. Эта женщина попала в ужаснейшее положение из-за лживых слухов, настроивших против нее полицию и чуть не разрушивших ее жизнь. Я могла помочь ей. Я могу помочь ей. Но я слишком малодушна! Я слишком малодушна! Я слишком малодушна!
Глава 15
— «Лейстер-сквер»! — нараспев сообщил дежурный. В вагон вошли два-три пассажира. Но длинный, душный поезд метро был по-прежнему почти пуст. Солдат-австралиец похрапывал. Зазвенела кнопка для связи с находящимся далеко впереди машинистом, двери плавно закрылись. До «Камден-тауна» оставалось еще немалое расстояние.
Майлс ничего не замечал. Он вновь находился на верхнем этаже ресторана Белтринга и следил за Барбарой Морелл, которая не спускала глаз с сидящего наискосок от нее за обеденным столом профессора Риго, наблюдал за ее лицом, слышал тихие, невнятные восклицания, выражавшие недоверие или презрение, лишавшие, например, всякого значения тот факт, что Говард Брук громогласно поносил Фей Ситон в Лионском кредитном банке.
Теперь Майлс находил объяснение каждому ее слову и жесту, которые до сих пор озадачивали его.
— Профессор Риго, — продолжала Барбара, — прекрасно видит и описывает внешнюю сторону вещей. Но он не в силах — действительно не в силах — постичь их суть. Я готова была разрыдаться, когда он в шутку сказал, что не ведает о происходящем вокруг него. Потому что в каком-то смысле это чистая правда.
Все лето профессор Риго воздействовал на Гарри Брука. Он поучал его, формировал его воззрения, влиял на него. Однако он так и не разгадал Гарри. При всех своих спортивных достижениях и красоте (наверное, — заметила Барбара с презрением, — он был просто смазлив) Гарри являлся обыкновенным жестоким мерзавцем, твердо решившим добиться своего.
(Жестокий. Жестокость. Где совсем недавно Майлс слышал это слово?) Барбара закусила губу.
— Вы помните, — сказала она, — что Гарри мечтал стать художником?
— Да. Помню.
— И он все время спорил со своими родителями? А потом, как описывает это профессор Риго, изо всех сил бил по теннисному мячу или шел на лужайку и сидел там, бледный и задумчивый, проклиная все на свете?
— Это я тоже помню.
— Гарри знал: родители никогда не согласятся на то, чтобы он стал художником. Они действительно боготворили его, но именно это и делало их непреклонными. А у него… у него недоставало мужества отказаться от огромных денег и пробиваться в жизни самостоятельно. Мне жаль, что приходится так говорить о нем, — беспомощно прибавила Барбара, — но это правда. И Гарри, задолго до появления Фей Ситон, начал строить в своем извращенном, ограниченном уме планы: как можно заставить родителей сдаться. Когда Фей приехала к ним в качестве секретарши его отца, он наконец понял, как надо действовать. Я… я никогда не встречалась с этой женщиной, — задумчиво произнесла Барбара. — Я могу судить о ней только по письмам. Не исключено, что мое представление о ней совершенно ошибочно. Но мне она кажется кроткой и доброй, действительно неопытной, немного романтичной и не обладающей большим чувством юмора. А Гарри Брук думал о том, как добиться своего. И прежде всего он притворился, будто влюблен в Фей…
— Притворился, будто влюблен в Фей?
— Да.
— «Тоттенгем-Корт-роуд»!
— Подождите, — пробормотал Майлс. — Старая пословица гласит, что существуют два порока, которые можно приписать любому мужчине, — и все вам поверят. Один из них — пьянство. Мы могли бы добавить, что существуют два порока, которые можно приписать любой женщине, — и все вам поверят. Во-первых…
— Да, — согласилась Барбара, — во-первых, любую женщину можно обвинить в том, что у нее ужасный характер, — краска бросилась ей в лицо, — а во-вторых, в том, что она крутит романы со всеми местными мужчинами. Чем тише и скромнее она ведет себя (в особенности если она не смотрит никому прямо в глаза или не восторгается глупыми играми вроде гольфа или тенниса), тем скорее люди поверят, что в этих слухах что-то есть. Жестокий план Гарри основывался именно на этом. Он написал отцу множество мерзких анонимных писем о ней…
— Анонимные письма! — воскликнул Майлс.
— Он начал против нее кампанию, пуская всякие слухи о ее связях с Жаном Таким-то и Жаком Таким-то. Его родители — которые и так-то были не в восторге от его женитьбы — пришли в ужас от такого скандала и начали умолять его разорвать помолвку. Он уже начал готовиться к осуществлению своего плана, придумав историю о том, что девушка ему отказала — а это было ложью, — в которой содержался намек на некую ужасную тайну, делающую их брак невозможным. Он поведал эту историю профессору Риго, а бедный профессор Риго пересказал ее нам. Вы помните? Майлс кивнул.
— Я также помню, что, когда прошлой ночью я упомянул об этой истории, она…
— Она… — что?
— Не важно! Продолжайте!
— Таким образом, должен был разразиться скандал, и родители Гарри должны были умолять его отказаться от этого брака. Гарри осталось бы только изображать благородство и стоять на своем. Чем большую непреклонность он бы проявлял, тем настойчивее становились бы их мольбы. В конце концов он бы сдался, заливаясь слезами, и сказал бы: «Хорошо. Я порву с нею. Но если я соглашусь порвать с нею, отправите ли вы меня на два года в Париж учиться живописи, чтобы я смог забыть Фей?» Пошли бы они на это? Разве мы не знаем, как все происходит в семьях? Разумеется, они бы согласились на его требование! Они бы с облегчением приняли такой замечательный выход из положения. Однако, — прибавила Барбара, — маленький план Гарри не сработал. Эти анонимные письма страшно обеспокоили его отца, который, впрочем, даже не упомянул о них матери Гарри. Но организованная Гарри кампания — порочащие Фей слухи — провалилась в тех краях почти полностью. Вам доводилось когда-нибудь видеть и слышать, как француз, пожимая плечами, говорит: «Et alors?» — что примерно соответствует нашему: «Ну так что же?» Там жили занятые люди, им надо было убирать урожай; если похождения дамочки не мешают работе, ну так что же? — Барбара истерически рассмеялась, но взяла себя в руки. — Именно профессор Риго, всегда просвещавший Гарри относительно преступлений и оккультизма — он сам рассказал нам об этом, — подал, не ведая, что творит, Гарри идею, чем действительно можно устрашить этих людей. Как заставить их говорить и даже пронзительно выкрикивать то, что ему нужно. Это было глупо и отвратительно, но незамедлительно сработало. Гарри подкупил шестнадцатилетнего мальчика, и тот изобразил на шее следы зубов и рассказал историю о вампире… Теперь вам все стало ясно, да?
— «Гудж-стрит»!
— Разумеется, Гарри знал, что его отец не подвержен глупым суевериям и не поверит ни в каких вампиров. Да Гарри это было и не надо. Мистер Брук должен был услышать, просто не мог не услышать в любом предместье Шартра, историю о том, как невеста его сына чрезвычайно часто навещает по ночам Пьера Фреснака и… все остальное. И этого было бы вполне достаточно.
Майлс Хэммонд поежился.
Поезд с грохотом мчался в духоте туннеля. Свет дрожал на металле и обивке сидений. Слушая рассказ Барбары, Майлс ясно видел приближающуюся трагедию и в то же время словно еще не знал о том, что она произойдет.
— Я не сомневаюсь в достоверности того, что вы мне рассказали, — проговорил он и, вынув из кармана кольцо для ключей, начал яростно крутить его, словно намереваясь разломить пополам. — Но как вы узнали все эти детали?
— Гарри писал обо всем моему брату! — крикнула Барбара. Некоторое время она молчала. — Видите ли, Джим — художник. Гарри испытывал к нему глубочайшее почтение. Гарри думал — совершенно искренне! — что Джим, как светский человек, одобрит его план, направленный на то, чтобы вырваться из душной семейной атмосферы, да еще посчитает его чрезвычайно умным молодым человеком.
— Знали ли вы обо всем в то время?
— Господи, нет! Это произошло шесть лет назад. Мне тогда было всего двадцать. Я помню, что Джим все время получал из Франции письма, которые его расстраивали, но он никогда ничего о них не говорил. Потом…
— Продолжайте! Казалось, у нее стоит ком в горле.
— Я помню, как в том году, в середине августа, наш бородатый Джим вскочил во время завтрака с письмом в руке и сказал: «Боже мой, старика убили». Он пару раз упомянул об убийстве мистера Брука и пытался извлечь максимум информации из английских газет. Однако впоследствии от него нельзя было добиться ни слова, когда речь заходила об этом преступлении. Потом началась война. В сорок четвертом нам сообщили о гибели Джима, и мы считали, что его нет в живых. Я… я стала просматривать его бумаги. Я наткнулась на эту ужасную историю, следила за ее развитием от письма к письму. Разумеется, я ничего не могла предпринять. Я даже узнать почти ничего не могла, только нашла в старых газетах скудные сведения о том, что мистер Брук был заколот и что полиция подозревает в его убийстве мисс Фей Ситон. Только на той неделе… События никогда не происходят одно за другим, правда? Они обрушиваются на вас как лавина!
— Это верно.
— «Уоррен-стрит»!
— Один фоторепортер пришел в редакцию и показал фотографии трех англичанок, возвращающихся из Франции, и под одной из них была надпись: «Мисс Фей Ситон, которая в мирное время работала библиотекарем». А один из сотрудников рассказал мне о знаменитом «Клубе убийств» и сообщил, что в пятницу там будет выступать с докладом профессор Риго, проходивший свидетелем по делу Брука. — Теперь в глазах Барбары стояли слезы. — Профессор Риго терпеть не может журналистов. Он никогда прежде не выступал в «Клубе убийств», опасаясь, что туда пригласят представителей прессы. Для того чтобы встретиться с ним наедине, я должна была бы предъявить пачку писем, объясняющую мой интерес к делу Брука, а я не могла — вы понимаете? — не могла впутывать Джима во все это! Мой визит мог иметь ужасные последствия. И я…
— Вы попытались завладеть Риго в ресторане Белтринга?
— Да. — Она быстро кивнула и стала смотреть в окно. — Когда вы сказали, что ищете библиотекаря, мне пришло в голову… «О Господи! А вдруг…» Вы понимаете, что я имею в виду?
— Да. — Майлс кивнул. — Мне ясен ход ваших мыслей.
— Вы были так очарованы этой цветной фотографией, она настолько околдовала вас, что я подумала: "А что, если я признаюсь ему во всем? И, поскольку ему нужен библиотекарь, попрошу его найти Фей Ситон и рассказать ей о существований человека, который знает, что она стала жертвой гнусной инсценировки? Возможно, они встретятся в любом случае, но если я еще и попрошу разыскать ее?!
— И почему же вы ничего мне не рассказали?
Барбара вертела в руках сумочку.
— О, не знаю. — Она быстро покачала головой. — Я уже говорила вам тогда, что это была всего лишь моя глупая фантазия. А возможно, меня немного задело, что Фей сразу покорила вас.
— Но послушайте!…
Не обратив внимания на его слова, Барбара торопливо продолжала:
— Но главное: чем вы или я реально могли бы ей помочь? Не вызывало сомнения, что ее признали невиновной в убийстве мистера Брука, а это было важнее всего. Она стала жертвой гнусных слухов, способных отравить жизнь, но нельзя восстановить погубленную репутацию. Не будь я даже так малодушна, чем бы я смогла ей помочь? Ведь я сказала вам перед тем, как выпрыгнула из такси, что не понимаю, какая теперь от меня польза!
— Значит, в этих письмах не содержится никакой информации, проливающей свет на убийство мистера Брука?
— Нет! Взгляните!
Лицо Барбары пылало. Смаргивая слезы, склонив голову с пепельными волосами, она полезла в сумочку и достала четыре сложенных, густо исписанных листа бумаги.
— Это, — сказала она, — последнее письмо, которое Гарри написал Джиму. Он писал его в день убийства. Сначала он сообщает — торжествующе! — о том, что его план очернить Фей и добиться желаемого увенчался успехом. Затем письмо неожиданно приобретает совсем другой характер. Взгляните на конец!
— «Истон»!
Майлс опустил кольцо для ключей в карман и взял письмо. В конце неразборчивым почерком человека, находящегося вне себя, была сделана приписка, над которой обозначено время: 18.45. В трясущемся вагоне мчавшегося поезда слова плясали перед глазами Майлса.

"Джим, только что произошло нечто ужасное. Кто-то убил отца. Мы с Риго оставили его на крыше башни, и кто-то поднялся туда и заколол его. Я должен поскорее отнести письмо на почту и прошу тебя никогда никому не рассказывать, о чем я тебе писал. Если Фей свихнулась и убила старика, когда он пытался откупиться от нее, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о том, что это я распространял о ней слухи. Все это может показаться странным, и к тому же я ведь не ожидал ничего подобного. Прошу тебя, старина. Пишу второпях.

Твой Г. Б.".
Жестокость и цинизм столь громко заявляли о себе в этих строках, что Майлс прямо-таки видел пишущего их человека.
Майлс сидел, глядя прямо перед собой, не воспринимая ничего вокруг.
Ненависть к Гарри Бруку затмила его разум, она сводила с ума и обессиливала.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21