А-П

П-Я

 

Сарайчики, обычно заполненные дикими курортниками, как пчелиные ульи, были мертвы. Если не считать крика птицы, потревоженной в гнезде, стояла мертвая тишина.
— Ой, смотри! — прошептала Люба.
Дом зиял черными провалами выбитых окон. Луна освещала черепицу, часть которой была проломлена.
— Может, они построили новый дом, а этот разрушают? — предположил Патрик.
Люба, не ответив, заспешила к сарайчику, в котором летом спала Манико. Дверь сарайчика была открыта, изнутри доносился запах примуса и сырости. Потревоженные мухи жужжа роем вылетели в дверь.
— Погром какой-то… Просто ума не приложу, что случилось и что нам делать, — в глазах у Любы появились слезы. — Два часа ночи, соседи спят, спросить не у кого…
— Постой-ка…
Патрик опустил на дорожку чемоданы, вынул из кармана фонарик и, посвечивая себе под ноги, пошел в дом. Через несколько минут он вернулся.
— Похоже, это взрыв. Там внутри разрушенная мебель, детские игрушки на полу. Может, звякнуть в полицию?
— В милицию, — поправила Люба. — Телефон был на кухне, но летом Манико его отключала, чтобы жильцы не звонили. Сейчас я погляжу.
Патрик осветил ей дорогу, и они вошли в дверной проем. Дверь лежала тут же рядом, в траве. Небо с луной было видно сквозь крышу. Слева газовая плита, за ней кухонный столик. Рядом с ним была тумбочка, на которой стоял телефон. Люба взяла у Патрика фонарик. Телефон оказался на месте. Она сняла трубку и услышала гудок — телефон работал.
Она набрала 02, долго никто не брал трубку, потом кто-то, откашлявшись, произнес что-то по-абхазски. Люба объяснила по-русски, что она приехала к прабабушке в гости, а прабабушкиного дома нет. То есть он есть, но разрушен. И как узнать, где прабабушка и что вообще теперь…
— Слушай, дарагая, — хриплый голос перешел на русский. — Ты что, одна такая? У всэх тут дома разрушены. У всэх нэту прабабушки. Что это вообще такое? Звонишь посреди ночи, дэжурным спать не даешь, понимаешь! Арэстуем тебя, эсли еще будешь звонить!
В трубке раздались короткие гудки.
Люба прижалась к Патрику.
— Может, разбудить соседей? С этой стороны жил ювелир, с той — дедушка Резо, сын Манико…
— Знаешь что, — решил Патрик, — до утра недолго, какие-то четыре-пять часов. Я привык ночью не спать, мне это легко. В конце концов, впереди у нас целый медовый месяц. Сейчас я положу чемоданы плашмя, постелю мою куртку, ты ляжешь. А я посижу, посмотрю на луну. Луна здесь сказочно красивая.
Утром в доме, где жил Резо, сын прабабушки Манико, то есть, так сказать, двоюродный дедушка Любы, послышались голоса. Сонная Люба, вскочив и на ходу проверяя прическу, побежала туда. Боже мой, что там началось! Ее сразу узнали, запричитали. Вокруг нее крутились дети и женщины, большинство из них она не знала. Побежали за Патриком, который ничего не понимал, привели его, принесли их чемоданы.
— Здрасвюйте, мы из Америка, — сказал всем Патрик. — Ошшен приятно.
— Где же Манико? — спросила Люба.
— Сейчас приведем твою прабабку, — отозвался дедушка Резо. — Никуда она не делась.
Он был горбатый, беззубый, седой и давно не бритый.
— Так она здесь? Слава Богу!
Резо ушел в сарай и медленно вывел седую лохматую старуху в белой ночной рубашке до полу. Она шла, опираясь на костыль.
— Манико! — крикнула Люба и бросилась к ней на шею.
— Кто это? — спросила Манико.
Лицо ее перекосила судорога.
— Это же Люба, — сказал Резо.
— Какая Люба?
— Твоя Люба, правнучка.
— Не помню.
— Манико после взрыва память отшибло, — объяснил Резо, обращаясь почему-то к Патрику, — она немножко не в себе. Да тут все не в себе. Видите, что делается? Ты пока садись, генацвале, в ногах правды нет.
Патрик улыбался, но не понимал и поэтому не реагировал.
— Он что, глухой? — спросил Резо.
— Нет, он американец.
Патрик уселся на скамейку, за большой стол под деревом.
— Он настоящий американец? — поинтересовалась черноглазая девочка с двумя тоненькими косичками.
Она подошла к Уоррену и потрогала его за колено. Патрик погладил девочку по голове.
— Настоящий, настоящий, — ответила за него Люба. — А где Тимур?
— Собаку танк раздавил, — ответила девочка. — Совсем недавно.
— Что Ти-мууур!.. — протянул Резо. — Соседа-ювелира со всей семьей убили. Золото у него искали. А мы вот живы пока…
— И Гиви убили? — вырвалось у Любы.
— Гиви первого убили, он отца от них закрыл…
Любе стало страшно, она прижалась к Манико.
— Кто это? — спросила опять прабабушка.
— Говорят тебе, это Люба! — рассердился Резо.
Люба поцеловала Манико, вздохнула и решила раздать подарки, которые они привезли. Открыв чемодан, она увидела, что он наполовину пуст. То же случилось со вторым чемоданом. В обоих чемоданах лежало по паре крупных камней для веса. Патрик потрогал замки.
— Видишь, поломаны? Кто-то в аэропорту, в Москве или Сухуми, отобрал часть вещей себе.
— Это теперь часто бывает, — сказал дедушка Резо. — Хорошо еще, не все взяли. Кастрюлю с деньгами у Манико из рук вырвали, хорошо, что руки целы…
Всем подарков не хватило, начались слезы. Две девочки подрались, одна сказала:
— Лучше бы вы ничего не привозили, тогда было бы всем одинаково.
Люба не стала это переводить Патрику. А тот, увидев, что калитка покосилась и вот-вот рухнет, поднял с земли топор и, подперев плечом столб, стал соображать, как его закрепить. Резо молча принес ему пару досок и гвозди.
Потом сели за стол завтракать. Резо долго извинялся, что у них ничего, кроме брынзы, хлеба да персиков с дерева, нет.
— Война тут идет, — сказал он. — Брат на брата… К маме в дом снаряд попал. Хорошо, что днем, все были кто где, двоих только ранило, их в больницу увезли, и вот маму… Ее немного контузило.
— К врачу ходили? — спросила Люба, пытаясь обнять Манико, но та отстранилась от Любы, как от чужой.
— Доктор обещал, может, Манико оживет, — продолжал Резо. — Она еще хорошо отделалась… Абхазские ополченцы выгоняли грузин из своих домов на улицу. Свои хуже фашистов, звери какие-то. Бог разум у них отнял. Собственных родственников готовы убивать за правое дело. Кто их знает, чье правое? Кто грузин, кто абхазец, кто русский, кто осетин, кто половинка, кто четвертушка? Вон, я и еще два моих брата женаты на абхазках. Наши дети кто? Понимаешь, генацвале?
Люба переводила, Патрик кивал.
— А вы отдыхать приехали? О-хо-хо! Какой-такой здесь теперь отдых? Дом разрушен, есть нечего. Канализацию прорвало, все идет на пляжи. Конечно, мы вам очень рады. Но я вам так скажу: лучше от греха подальше уезжайте из Сухуми куда-нибудь еще.
— Как ее зовут? — спросила прабабушка Манико и тряхнула кипой давно нечесанных седых волос.
— Люба она, Люба! — рассердился дедушка Резо и повторил:— Уезжайте, пока здесь опять не началось…
— Куда же? — растерянно спросила Люба.
— Думаю, — сказал Резо, — лучше ехать в сторону Сочи, поближе к России. Там меньше убивают.
— Спроси у них, Луба, — поинтересовался Патрик, — где здесь ближайший пункт проката автомобилей? Это для нас сейчас самое удобное…
Услышав перевод, Резо грустно улыбнулся.
— Тогда, может, кто-нибудь продаст подержанную машину? — не унимался Уоррен.
— Люба, объясни ему, как это все сложно, — терпеливо сказал Резо, поколебался и предложил:— Знаете что? В сарае стоит «Москвич» Отара, моего сына. Он в Тбилиси и вряд ли сюда сейчас приедет. Его здесь врагом объявили. Машина все равно без пользы стоит, бензина нет. А еще говорили, что будут для армии машины забирать… Езжай на ней, сынок. Если только завести ее сможешь. Американцу они, может, бензина дадут?
— А как мы ее вам отдадим? — спросил Патрик. — Сюда вернемся?
— Ни в коем случае! Отар мой женат на русской, мать ее живет в Дагомысе под Сочи, Люба ее знает. Вот у нее в саду машину и поставишь, когда будете уезжать. Ты поняла, Люба?
Молодые посоветовались. Патрик засмеялся и долго тряс дедушке Резо руку.
«Москвич» стоял в сарае. Нельзя сказать, что он был новый, но голубой его цвет еще можно было угадать в отдельных местах. Патрик видел такие автомобили на выставках старых машин, они стоили дорого.
— Так и быть, — решил Резо. — Полканистры у меня есть припрятанной. Ты ее вернешь полной, идет? Если ГАИ спросит доверенность на машину, дашь им немножко долларов — это даже лучше, чем доверенность, понял? Еще вот вам два одеяла на случай, если гостиницу не найдете. В машине тоже можно неплохо спать, особенно с молодой женой, так?
— Спасибо, вы очень добры к нам, — вежливо сказал Патрик, и Люба перевела. — Я этого никогда не забуду. Приезжайте к нам в Калифорнию, я тоже дам вам свой «Форд», и поедете путешествовать на озеро Тахо.
— Дети! — крикнул Резо. — Хлеб по карточкам, они его нигде не купят. Принесите им из подвала буханку хлеба и банку абрикосового варенья…
— Можно хотя бы разок взглянуть на море? — осторожно спросил Патрик.
Поняв, чего хочет американец, Резо взял его за локоть, повел за кусты к обрыву. Патрик остановился и замер, разинув рот. Там открывалась голубая даль, чистая и тихая. Где-то на самом горизонте шел кораблик, дымя из трубы. Под обрывом шелестел о камни прибой.
— Посмотреть-то можно, — стоя позади, Резо качал головой. — Вот море. Но купаться ни в коем случае нельзя: вода отравлена канализацией.
Они вернулись в сад.
— Луба, — сказал Патрик, — у меня есть важный вопрос к Манико. Можно увидеть трубку, которую курил господин Сталин?
Прабабушка молча пожала плечами. Ответил за нее дедушка Резо:
— Как же, знаю хорошо эту трубку. Мама ее очень бережет как память об отце. Я, когда молодой был, ее курил потихоньку от матери. И друзьям давал покурить, потому что всем было интересно. Говорили даже, что она волшебная.
— Где же она?!
— Мама увидела, что я ее курил, и куда-то спрятала. Но куда именно, память у нее теперь начисто отшибло. Я уже искал… Может, она придет в себя и вспомнит… Извини, генацвале!
На прощанье слегка приунывший Патрик вынул видеокамеру и стал снимать все подряд: море, заросший, неухоженный сад, разрушенный дом Манико, замечательный автомобиль «Москвич», который еще не знал, что ему предстоит медовое путешествие, и всех своих новых родственников, выстроившихся с вдруг окаменевшими лицами в длинную шеренгу вдоль забора.
Самым сложным для Патрика оказалось влезть в машину. Дверь была маловата. Он занял полтора передних сиденья, и Любе осталась только половинка. Ноги нельзя было распрямить, но ехать было можно. Мотор не хотел заводиться; Патрик, посмеявшись, открыл капот, повозился полчаса со свечами и карбюратором, и «Москвич» ожил.
Все стояли и махали им вслед. Прабабушка Манико плакала, хотя так и не узнала Любу. Они выехали на круг четвертого автобуса. Наконец-то медовый месяц начался. Этот месяц теперь, когда Патрик мне про него рассказывал, походил на кино, хотя то была просто жизнь.
3.
Люба показывала дорогу. «Москвич» скрипел и тарахтел, но бодро катил по разбитой асфальтовой дороге между пустынными пляжами и горами. Проехали пригороды, где стояли дачи известных не только в Сухуми людей: Берии, Сталина, Кагановича, Микояна. В центре города в изумлении смотрел Уоррен на разрушенные здания, танки на улицах и толпы людей возле магазинов.
— Все так интересно! — то и дело восклицал Патрик. — Похоже, мы с тобой тут единственные туристы.
Остановили их на выезде из Сухуми. Дорога была перекрыта двумя грузовиками и милицейской машиной.
— Патруль! — крикнул усатый лейтенант и стал выяснять:— Оружие? Патроны? Гранаты?
— Это твои коллеги, — объяснила Люба. — Полиция.
Им велели открыть багажник.
— Что в чемоданах?
Чемоданы были почти пустые: все, что не украли, уже было роздано.
— А это что? Бензин из города вывозить запрещено.
Милиционер вытащил канистру с бензином, отдал другому, тот быстро унес ее куда-то в кусты.
— Как же так? — вежливо поинтересовался Патрик.
Ответа он не получил.
— Проезжайте быстрей, не создавайте очередь, не то еще и оштрафуем.
Дорога опять вилась над морем, открывая замечательные виды.
— Знаешь что, — предложил Патрик. — Раз здесь война, Резо прав: нам надо перебраться в Россию, там отдыхать. Судя по карте, это еще миль сто. Смотри, какая красота: я обожаю горы.
Они долго петляли по извилистой горной дороге. В поселках стояли бронетранспортеры, кое-где стреляли. Прохожие на улицах, если их спрашивали, смотрели испуганно. Мелькали магазины, рестораны с окнами, заколоченными досками, мертвые рынки. В одном доме, неподалеку от шоссе, им продали две пустые бутылки, чтобы набрать воды из родника.
Солнце перевалило зенит, когда они, свернув с дороги, остановили машину возле заброшенного сада, спустились с пригорка и под развесистой дикой яблоней расположились перекусить. Вокруг ни души. Хлеб с вареньем, которые дал им с собой Резо, и родниковая вода были замечательно вкусные. Патрик расслабился, прилег на сухую траву. Люба положила ему голову на грудь, и оба они после сидячей ночи провалились в сон.
Проснулся Патрик от шума. Сразу три тяжелых черных лимузина с темными стеклами, шурша шинами, медленно выкатились из-за горы и остановились. Уоррен переводил глаза с одной машины на другую, но некоторое время в них не было никаких признаков жизни. Потом из первого и третьего лимузинов высыпали две группы моложавых телохранителей в черных костюмах и галстуках и, осматривая окрестность, растянулись полукругом. Передняя дверца во второй машине открылась. Лысоватый генерал с золотыми погонами вылез на обочину, огляделся и, согнувшись угодливо, стал открывать заднюю дверцу.
Оттуда долго никто не показывался. Затем до блеска начищенный черный сапог опустился на землю. Некоторое время спустя рядом с ним встал другой сапог. Оба сапога пошевелились, разминая ноги, спрятанные внутри них. Из темноты донеслось кряхтение, мужской голос выругался с грузинским акцентом и спросил:
— Людишек вокруг нэт?
— Никак нет, — отчеканил генерал, — все обследовано.
Опираясь на дверцу и поддерживаемый генералом, на свет выбрался старик с изъеденным оспой лицом и усами, западавшими в рот. Он был в белом поношенном френче с расстегнутым стоячим воротничком, двумя карманами на груди и белой фуражке. Старик посмотрел, прищурившись, на солнце и сказал:
— Как печет, мать его туды-сюды!
Кряхтя и пошатываясь, старик обошел автомобиль сзади и, пристроившись возле колеса, стал справлять нужду. Патрик смущенно скосил глаза на Любу, но она сладко спала. Старик закончил важную миссию и облегченно вздохнул. Застегивая ширинку плохо гнущимися пальцами, он подошел к краю дороги и сдвинул фуражку на затылок. Посмотрел на горы, вынул из кармана кисет с табаком, трубку и стал ее набивать, трамбуя табак большим пальцем.
Охрана раздвинулась широким кругом, внимательно следя за окрестностями. Генерал уже держал наготове зажигалку. Старик сунул трубку в рот и зачмокал, разжигая ее. Тут Патрика вдруг осенило, кто перед ним. Он вскочил, поняв, как ему повезло в жизни. Ведь второго такого шанса не будет. И он крикнул:
— Господин Сталин!
Едва Уоррен пошевелился, охрана бросилась к нему, навалилась, скрутила. Патрик, конечно, мог их в два счета раскидать, а он торопливо просунул голову между двух молодцов, насевших ему на плечи, и представился.
— Видишь? Это так называемая лычная охрана, — сказал старик генералу, яростно плюнул и растоптал плевок сапогом. — За что жэ народ вам платыт зарплату?
— Виноват, товарищ Сталин!
— Давайте меняться, господин Сталин, — крикнул поспешно Патрик. — Я вам отдам трубку вождя индейского племени, а вы мне вашу трубку.
— Мнэ, вождю всэго прагрессивного человэчества, ты прэдлагаешь трубку лидера какого-то мэлкого плэмени?
— Да ведь эта трубка, согласно легенде, дает не только власть, но и бессмертие!
— Все это чэпуха! Мы, марксысты — атэысты. Но раз тэбе так хочется иметь трубку, каторую курил лычно товарыщ Сталын, на, вазьми. Отпустите его. Генерал, подай ему мою трубку.
Старик, кряхтя, полез на заднее сиденье лимузина.
Бросили Патрика на землю, и охрана мгновенно погрузилась в машины.
— Насчет тэх молодых людэй на травке…— сказал старик генералу. — Он ведь амэриканец… Я эще нэмножко подумал и рэшил: нужно ли агентуре Соединенных Штатов знать, что товарыщ Сталын сейчас находытся на даче в Абхазии?
— Может, дать команду пройтись по ним из «калашникова»?
— Зачэм пройтысь? Пусть гости спокойно отдыхают. А когда отдохнут, пусть товарыщ Бэрия с ними бэспристрастно разберется. Я думаю, им нэ надо возвращаться в логово империалызма. Пусть такой фызычески крэпкий амэриканец поработает на социализм. А трубка вэрнется к ее настоящему хозяину. Поехали!
Заверещал мотор. Патрик держал в руках трубку, которая еще дымила. Теперь он проснулся второй раз, уже по-настоящему. Открыв глаза, Уоррен увидел, что в руке у него сухой сучок от дерева, подобранный на земле. Шум с дороги и дым действительно имели место. Их «Москвич» проворно разворачивался и катил, набитый людьми с обритыми головами.
Патрик проворно вскочил и в три прыжка оказался на асфальте, но машины след простыл. Ни одной попутки на дороге, шоссе будто вымерло. Бежать вслед глупо. Рука мгновенно опустилась в карман: ключи от машины исчезли.
— Трубка, Луба! — застонал Патрик.
— Какая трубка?
— Трубка вождя индейцев, которую я хотел поменять на трубку вождя Сталина. Она уехала…
С трубкой уехала их одежда, видеокамера Патрика, одеяла, — все осталось в багажнике «Москвича». Зато бумажник в заднем кармане сохранился, поскольку Патрик на нем лежал.
Как мог убедиться читатель, я стараюсь передать то, что Патрик мне рассказывал, слово в слово, без всякой отсебятины. Если Уоррен для красного словца немного приврал насчет встречи с товарищем Сталиным, я за это никакой ответственности не несу. Недавно читал в каком-то очень серьезном журнале, что даже длинные сны протекают в нашем сознании мгновенно, и трубка вождя могла присниться Уоррену, когда воры уже завели мотор его «Москвича». Жене про этот странный сон Патрик решил ничего не рассказывать.
Люба рыдала и, всхлипывая, говорила, что она не хочет так отдыхать. Патрик ее утешал: отдых ведь только начинается. А Люба считала, что он уже кончился. Под деревом на траве оставались банка с абрикосовым вареньем, которую облепили пчелы, и полбуханки серого хлеба.
На тропинке, ведущей с горы в яблоневый сад, появился белобородый старичок с сумой через плечо, похожий на нищего. Он остановился и попросил кусок хлеба. Люба отломила ему половину оставшегося. Он стал жадно есть. Узнав, что произошло, старичок сказал:
— Так это же уголовники, которых из тюрьмы выпустили. Вот они и делают, что хотят.
— А вы где живете? — спросила Люба.
— Теперь нигде. Я — грек, а греков абхазцы тоже выселили, как и грузин, и армян.
— Куда же вы теперь идете?
— Все отсюда бегут. Иду я в Батуми, чтобы там перебежать в Турцию. Может, в Турции лучше, а здесь очень плохо.
— Далеко до аэропорта? — глядя на заплаканную жену, вдруг спросил Патрик, и Люба перевела.
— Аэропорт? Вы сейчас недалеко от Гагры. Единственный аэропорт тут возле Адлера. Это будет уже за границей, то есть в России. Автобусы теперь не ходят. На попутки не сажают, боятся. Остается вам идти пешком. Дня за полтора-два дойдете.
Патрик с Любой двинулись в путь, прихватив банку с остатками варенья, две пустые бутылки и кусок хлеба. Иногда, слыша сзади гул приближающейся машины, Патрик голосовал, но никто не останавливался.
К вечеру дошли до поселка Гантиади. Патрик все время пересчитывал километры в мили и получалось, что до аэропорта осталось миль двадцать или двадцать пять. Люба растерла обе ноги и идти не могла. Патрик вызвался нести ее, но пышечка Люба знала свой вес и на ручки не пошла.
В сумерках началась стрельба. Где-то ухали пушки. Сзади послышался грохот, рядом с ними остановился бронетранспортер. С него что-то крикнули по-грузински.
— Кто это может быть? — размышлял Патрик. — Абхазцы, грузины, русские?.. По крайней мере, это не воры. Не украли же они танк…
— Это грузины, — сказала Люба.
Любе и Патрику светили фонариками в лица с разных сторон.
— Чего они хотят?
1 2 3