А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Може, пан мувит по-польски? — предположил Топорик.
— Пан Ольгерд, пшепрашам! — Ляпунов посмотрел на «пана Сусанина».
Ольгерд только хмыкнул:
— Я по-польски говорю не лучше тебя. К тому же, судя по роже, это вовсе не поляк, а литовец скорее.
— Ну, братан, я до таких тонкостей, чтоб одного западенца от другого по роже отличать, еще не дошел. Лаба дена, драугас?! — Ляпунов потряс пилота за плечо и пошлепал его по щекам. — Бибис яки? Ты, хрен собачий, очухаешься или нет?
— А на фиг он нам вообще нужен? — накренив вертолет, чтобы свернуть в постепенно сужающуюся горную долину, спросил Топорик. — Откроем дверцу — и аусвайс цум тойфель!
— Наин! Наин! — Похоже, немецкий язык даже в редакции Топорика этот гражданин быстро понял. — Наин «аусвайс цум тойфель»! Не надо, битте!
— Насчет «битге», — произнес Ляпунов, выразительно постукав кулаком о ладонь, — это мы еще посмотрим…
— «И сказала мама Фиттих: „Может быть, не надо бить их?“ — процитировал Ольгерд неизвестное народу детское стихотворение начала XX, а то и конца XIX века. — Настоящий фриц, хотя, конечно, бывший гэдээровец…
— Ну, тогда он по-русски шпрехает! Яа?
— Да… Говорью, абер зер шлехт.
— Остальные, дайне камераден, тоже немцы? Ферштеен?
— Наин! Кроатен, полен, бђмен… Розумиете? По-русски буде: хрваты, полаки, чехи…
— Добрые католики, надо думать, — хмыкнул Ляпунов. — И кто вас сюда направил? Римский папа?
— Нет, — помотал головой пленник, — мне один камерад говориль: ест работа. Айне приват организацион нужен шпециалист по пилотирунг руссишь хубшраубер. «Ми-цвайте». Опыт полет ночью и в горах. Ошень мало контракт — но ошень гроссе премиум. Фюнф унд цванциг тыща марок.
— Нехило! — порадовался за коллегу Топорик.
— И тебе сказали… Как тебя зовут, кстати? Ви ист дайн наме унд форнаме?
— Ляпунов, должно быть, с трудом припоминал сейчас основной вопросник для командиров разведподразделений, тем более что к работе на западном театре специально никогда не готовился.
— Бунке Карл.
— В фольксармее служил?
— Я, — утвердительно кивнул Карл. — Обер-лђйтнант. В отставка.
— В бундес-люфтваффе, стало быть, не взяли?
— Наин. Комиссион говориль: зи зинд айн ЭфДеЙот-региментс-секретер — шнель раус! Хотель делат бизнес…
Экс-секретарь полковой организации Союза свободной немецкой молодежи очень по-русски вздохнул, должно быть, вспоминая о том, чем закончилась его попытка вписаться в рыночные структуры объединенной Германии.
— Про бизнес можешь не рассказывать, — посочувствовал Ляпунов. — Это и у нас многие пробовали… Давай дальше, по сути дела. Вайтер, битте!
— Тут! Дали билет нах Тифлис. Там мене встретил Предраг и отвез нах «Фазенда». Эс ист айн гебирг-санаториум мит хубшраубер-ландунг-платц, ферштеен?
— Так точно. Кто такой Предраг?
— Кроат, унзер шеф. Он говориль: большой денги — большой риск. Надо одеть руссише униформ унд — нах Шешня. Спасат кранке альтманн. За это — денги. Ум зибен ур хойте — вылет.
— А обратно?
— Hyp венн аллее будет абгемахт.
— А ты вообще-то соображал, что делаешь, а? — грозно спросил «кранке альтманн», до этого хранивший молчание. — Ты хотел как Матиас Руст быть, да?
— Их хабе фрау унд фир киндер, — вздохнул Бунке, даже не удивившись, что дедушка в папахе помнит знаменитого юного аса, который своей посадкой на Красной площади сбил со своих постов все руководство советской ПВО. — Жит надо, Фюнф унд цванциг таузенд… Это ест денги.
— Предраг с вами полетел? — Ляпунова морально-нравственные вопросы особо не волновали.
— Я, я. Он бил кляйне шеф. Там, — Карл поднял палец на скованных наручниками кистях рук и направил его в потолок кабины, — ест гроссе!
— Сколько вас всего было? Вифиль манн ин зайне ком-мандо?
— Ахт. Считай менья. — Для верности Бунке оттопырил восемь пальцев, насколько ему позволили браслетки.
— Да, — вздохнул капитан, — задал ты задачку, ваффенбру-дер!
Таран это понял так, что Ляпунов, который рассчитывал захватить российский вертолет, сесть на какую-нибудь федеральную площадку, а потом, дозаправившись, продолжить путь, жестоко просчитался. Ясно, что на той грузинской площадке, откуда взлетал экс-геноссе, никто горючки для Ляпунова не припасал. Хотя, наверное, дотуда заправки хватит.
— Как ты границу перелетал, где? — спросил Сергей, показывая немцу отобранную у него планшетку. На ней не было никаких заметных линий прокладки курса.
— Альзо, их ферштее! — Бунке развернул карту и карандашиком указал точку.
— Дас ист «Фазенда». Ерсте курс — айн хундерт фюнф унд зибцих, цвай унд ахцих километер, данн драйцен граде цум Ост, нойнцен километер. Дритте курс…
— Ясно! — прервал доклад Карла Ляпунов, потому что приметил, что второй раз немец менял курс уже над российской территорией. — И никто не интересовался, зачем ты влетел в воздушное пространство России?
— Я говориль Предраг: «Нам не будут делат фернихтунг?». Он сказал: «Ничего не будут. Все куплено».
— Ну славяне, ну славяне! — возмущенно пробормотал Топорик.
— А обратно? Как вы обратно через границу собирались?
— Предраг говориль: «Тако же».
— Входной пароль помнишь? — неожиданно для всех спросил Ляпунов, хотя ни о каком пароле речи вроде бы не шло.
— Пароле? — Немец с легким страхом и уважением поглядел на капитана. — Предраг говориль пароле. Два, сем, восем, один. Инс руссиш. Это надо говорит на гренце, когда запрос.
— Между прочим, нам до границы пятнадцать кэмэ осталось, — сообщил Топорик,
— а нас еще никто не запрашивает. Где-то кто-то говорит, кого-то на цель наводят, но не на нас… И сбивать вроде никто не хочет.
— Сплюнь! Высота какая?
— По альтиметру две пятьсот, а по радиовысотомеру — двести. Горы, знаете ли.
— Вот и смотри за ними, за горами этими, пока ни во что не впаялся.
— Стараюсь… «Гей, славяне, гей, славяне, москали и киевляне…» — зло промурлыкал Топорик.
— Завязывай, Кобельзон! — проворчала Милка. — И не обзывай славян геями!
— Не знаю, как насчет геев, — мрачно отозвался Топорик, — но пидорасов среди них полным-полно оказалось…
В этот момент метрах в пятидесяти перед носом вертолета наискось снизу вверх прошелестела-просверкала трасса крупнокалиберных пуль, а спустя еще несколько мгновений сквозь мерное тарахтение вертолетного движка откуда-то справа долетело усиленное горным эхом басовитое пулеметное «ду-ду-ду-ду»…
— «ДШК», будь он неладен! — прошипел Топорик. — Афганский знакомец!
— Великовато упреждение взяли… — проскрипел зубами Ляпунов. — Но могут и поправиться…
Вторая трасса пронеслась левее вертолета. Тарана слегка прошиб холодный пот.
— Газку прибавь! — прорычал Ляпунов.
— Серый, не нуди! — огрызнулся Топорик. — Если я прибавлю, мы на вираже с утесом поцелуемся. Аллаху лучше помолись, здесь оно быстрее доходит!
Третьей очереди не последовало, потому что «двушка» ушла за утес и пулеметчики потеряли ее из виду.
— Нет бога, кроме Аллаха, и Магомад — пророк его! — провозгласил Ляпунов.
— Не шути, а? — нахмурился тезка пророка. — Мы еще грузинскую границу не перелетели. Он обидеться может.
— Мовчу, мовчу, мовчу… — успокаивающе пробормотал капитан, пародируя деда Ничипора из «Свадьбы в Малиновке».
— Граница вон за тем перевалом, — прикинул на глаз Топорик. — А горючки на полчаса, то есть при таком раскладе на сто километров. «Расцветай под солнцем, Грузия моя!» Вот уж не думал, что буду нарушать госграницу средь бела дня…
— Там, кстати, над перевалом облако стоит, — заметил Ляпунов, — а что за ним — ни хрена не видно. По карте там, между прочим, приличная горка, и ущелье, как бык поссал…
— Слушай, — неожиданно попросил Магомад, — покажи карту, а?
— Есть желание сойти, уважаемый? — спросил Топорик.
— Покажи, говорю! Не пожалеешь.
— Пожалуйста…
Магомад полез во внутренний карман своего шикарного пальто, вынул оттуда футляр с очками и, водрузив выпуклые, «дальнозоркие» стекла на свой орлиный нос, стал разглядывать карту.
— Валлаги! — воскликнул он через два десятка секунд. — Так и думал. Тут до моего родного села тридцать километров. Направо свернешь — и лети вдоль хребта. Это уже Дагестан будет. Я подскажу, куда садиться.
— Вообще-то шикарное место, — с некоторым сомнением произнес Ляпунов, — но нам, к сожалению, велели вас не домой отвезти, а передать с рук на руки хорошим людям… Если мы что-то не так сделаем, они огорчиться могут.
— Я знаю, — сказал Магомад. — И людей этих знаю, и сам хочу к ним попасть побыстрее. Но бензина-керосина напрямую лететь не хватит, а до моего села — хватит. У тебя связь вообще-то есть?
— Ну, допустим, найдется, — нехотя ответил Ляпунов.
— Вот и хорошо. Приземлишься, позвонишь — они приедут…
Но тут рация, до этого момента издававшая всякие малопонятные писки и хрюки, удивительно четко произнесла, правда, с легким грузинским акцентом:
— Два три двадцать восемь, контрольная «Фазенда», вошли в воздушное пространство Республики Грузия. Прием…
— Контрольная «Фазенда», я — два три двадцать восемь, два семь восемь один, как поняли? — довольно нахально ответил Топорик, понимая, что на «Фазенде» вряд ли кто перепутает его южнорусский, в лучшем случае слобожанско-хохляцкий говорок с хорватским акцентом Предрага или бранденбургским произношением Карла Бунке.
— Вон туда, в то ущелье сворачивай! — подсказал Магомад, когда вертолет пролетел сквозь толщу белого облака и обогнул ту самую «приличную горку». Красиво, слов нет, но жутковато!
— А, сворачивай! — махнул рукой Ляпунов, и Топорик, заложив левый вираж, погнал вертолет как раз в то ущелье, что «как бык поссал»…
ВСЕ КАК ПО ПИСАНОМУ
— Хасаныч, — скромно спросил Ляпунов, — а у вас тут как, по вертолетам не стреляют?
— Тем более мы уже из Грузии обратно вылетели, — заметил Топорик. — Всего только четыре минуты покрутились… Жаль! А то бы летел сейчас и пел, как Мимино: «Читта-дритта, читта-Маргарита!» У него, кстати, тоже «двушка» была, по-моему.
— По вертолетам у нас не стреляют, — ответил Магомад степенно, — если они баранов не воруют. Были такие случаи при советской власти. Зависли на метр, борттехника за борт, он петлей барашка застегнет — и тыр-тыр-тыр! Чабан из двустволки — шарах! — и мимо. А в махачкалинском отряде кто-то шашлык кушает. Дикость!
— Хасаныч, а вам никто не говорил, что вы на Кикабидзе похожи? — спросила Милка. — Только вам бородку подровнять надо.
— Это мне сейчас говорят, когда я старый стал. А когда Буба Мимино играл, я намного красивее его был.
— Не сомневаюсь, — вздохнула Милка, хотя в те времена, когда Кикабидзе играл Мимино, она под стол пешком ходила.
Таран весь этот треп воспринимал двояко. Ощущение, будто все происходит в каком-то то страшном, то нелепом сне, у Юрки началось еще с того момента, как вертолет взлетел с поляны. Правда, чуточку отлегло с души после того, как оказалось, что они с Топориком постреляли не федералов, а каких-то импортных. И что старлей, которого Топорик по башке оглоушил, оказался немцем, хотя и восточным. Но вот то, что южная граница государства Российского оказалась проходным двором, его никак не порадовало. Чего ж тут удивляться, что боевики, у которых вроде бы давным-давно должны были боеприпасы кончиться, все еще воюют? И наемнички со всего света все прибывают да прибывают. Тут, блин, знай обашляй кого надо и вози все, что хошь, хоть по земле, хоть по воздуху…
Насчет идеи лететь в родное село дедушки Магомада у Юрки тоже были свои сомнения. Конечно, Хасаныч, судя по всему, вор старой школы, можно сказать, еще сталинской. Понятия блюдет, беспредела не допускает, не нарушает обычаев и так далее. В родном селе небось числится уважаемым старейшиной и делает все, не отклоняясь от адата и шариата. Да и вообще у Тарана не было случая в жизни, чтобы уличить Магомада в какой-нибудь заподлянке.
Да и сейчас вроде бы Магомад клянется и божится, что ему очень надо попасть именно к тем людям, которые посылали за ним «мамонтов», а потому, дескать, ничего страшного не будет, если Ляпунов «позвонит» им, заказчикам, прямо из этого аула.
Однако хрен его знает, как будет сейчас, ежели к вертолету после посадки подвалят человек пятьдесят с автоматами и пулеметами? Ну, допустим, если «мамонты» попытаются воевать, то исход ясен — изрешетят вместе с «вертушкой». А если нет, то тут есть много, выражаясь языком Ольгерда, «неясных нюансов».
Во-первых, могут просто, разоружить и зарезать — Восток — дело тонкое. Во-вторых, могут посадить в яму и попросить Птицына поделиться, если он желает увидеть своих ребят живыми и здоровыми. Нормальное дело, теперь так многие поступают, даже православные христиане. В-третьих, дабы не навлекать беды на себя, ибо у Магомада в Москве и других городах России кое-какой бизнес имеется, могут втихаря продать какому-нибудь соседскому Хоттабычу, а потом сказать, что так и было. Навряд ли Птицыну дозволят поднимать весь батальон и отправлять его сюда на частные разборки…
В общем, на какое-то время к Юрке вернулся страх, хотя и немного притупившийся. Все-таки события последних суток его уже столько раз из жара в холод и обратно кидали, что у него какая-то адаптация наступила, близкая к пофигизму: «Что воля, что неволя — один хрен».
Примерно в таком же состоянии пребывал и бывший гражданин первого государства рабочих и крестьян на немецкой земле (Баварская Советская Республика 1919 года, видать, была нулевым). Во всяком случае, Юрке так показалось, когда он исподволь поглядел на экс-геноссе Бунке. Наверняка этот Карлуша сейчас проклинал день и час, когда ему предложили подзаработать. Хотя ведь небось бундесфрицы ему, как обер-лейтенанту, уволенному в отставку или запас — хрен его знает, может, это только у нас в этих понятиях различие есть!
— какую-никакую пенсион положили. И, окромя того, ему, ежели он действительно безработный, поди-ка, какое-то пособие причитается в дойчмарках натуральных, то есть, если все на рубли пересчитать, наверняка побольше будет, чем у экс-советского полковника запаса Птицына. Правда, Птицын тоже на одну пенсию не живет, но суть не в этом.
Суть в том, что, Карлуша хотел по-быстрому, за пару суток, срубить 25 тысяч марок детишкам на молочишко. Четверых настрогал! А еще говорят, будто в Европе население не растет! Впрочем, может, ему и детишкам на молочишко хватало, да «мерсик» приобрести хотелось или там «Ауди» заместо «Пассата». А может, «Пассат» вместо «Вартбурга» или «Траби». Хрен их, немцев, знает, что им теперь надо для счастья? Стены нет, русских нет, Хонеккера нет — живи да радуйся! Только бабки нужны, а их нигде много не бывает и всегда хочется больше. Вот и рванул за марками нах Кауказус. С благородной целью: спасать старого и больного человека. Возможно, ему даже никто не сказал, что для этой акции придется кое-кого приложить.
Он «шпециалист» по вождению вертолета ночью и в условиях гор. А что будут делать братья-славяне — хорваты, поляки и чехи, — ему по фигу. Ну, замочат там кого-нибудь единокровного, хотя и не единоверного — мелочи жизни. Хорваты с сербами на одном языке говорят, только пишут латинскими буквами, однако же резали их и головы кувалдами расшибали — только так. То-то старшим этого Предрага поставили. Небось уже наломал руки. Поляки с чехами небось из спортивного интереса поперлись, тем более что ненадолго и деньги хорошие. А хорват-кроат, поди, считает, будто ему Святая Дева все грехи спишет за православных-то… Сука далматинская!
Впрочем, после этого крутого определения Юрка вдруг посмотрел на все это дело с другой стороны.
Ладно, фриц есть фриц. Может, у него тут где-нибудь под Моздоком дед без креста зарыт, а то и вовсе вмерз в ледопад какой-нибудь «среди стрелков из „Эдельвейс“. Хотя, если не врут, немцы и в ГДР жили получше, чем те, кто их оккупировал. Хорваты, поляки и чехи, которых, как выяснилось, за яйца в социализм тащили, тоже могут всякие претензии иметь. И к советским, и к русским вообще. Тех же поляков русские раз пять делили и из того, что в последний раз оттяпали, почти ни хрена не отдали — спрашивайте теперь с хохлов, бульбашей и литвинов. Чехов и словаков — не одна тысяча по Уралу-Сибири закопана. С мятежа 1918 года, когда Гайда „и други паны генералы утром спозаранку войну начинали“. Аж до Волги доперли „швейки“! Потом драпанули со свистом и для того, чтоб их во Владик пропустили, продали красным Колчака… Союзнички! Силу уважают. Небось после того, как их Ильич II „нормализовал“, двадцать лет сидели тихо и не пикали. У нас уже все „перестраивать“ начали, а там все еще рот раскрыть боялись. И вот Горби приехал, сказал: „Можно!“ Тут они, конечно, разгулялись… Насчет хорватов Юркины исторические познания особо далеко не шли. По крайней мере, о том, чтобы наши хорватов делили или „нормализовали“, он не слыхал. Единственное, что помнил, так это насчет того, что Тито был хорват, а Сталин его едва не шлепнул…
Но это все, так сказать, преамбула. Ни Юрка, ни Топорик не знали, кто перед ними там, у вертолета, хотя это были ребята в российской форме. Тем не менее без колебаний стали их мочить. Точно так же, как братья-славяне, засевшие на речке, собирались спокойно расстрелять приплывших на катамаране людей и забрать деда Магомада, за которого им и пообещали энные суммы в дойчмарках. Четверо остались при вертолете, а другая четверка пошла на дело. Один высматривал, пока его Милка не срезала, а трое с оптикой на стволах сидели в зеленке. С остальными уже все ясно: Карлуша летит на положении военнопленного, но без соответствующего статуса, один, разбившись в лепешку, вялится на камнях, а трое отдыхают на полянке. Между тем именно те трое снайперов, которые и должны были перещелкать группу Ляпунова, почему-то остались живы. Правда, сейчас им сильно хреновенько. Втроем, в российской форме и на той территории, которая фиг знает кем контролируется. Деньги, ясное дело, накрылись медным тазом, жратва осталась в вертолете, а кругом — все враги. Последнее чувство Юрке было очень хорошо знакомо. Никому не пожелаешь испытать это тоскливое ощущение затравленности.
Но в общем и целом эти самые славяне ничем не хуже его, Юрки, и всех остальных «мамонтов». Они все наемники, которых отправили убивать и умирать ради чьих-то частных интересов. Кому-то и чем-то очень интересен или опасен Магомад, точнее, та информация, которую содержит его память. Что там может быть, в этой седой голове, какие супертайны? Таран даже поразмышлять об этом боялся…
Ольгерд тоже выглядел абсолютно равнодушным, хотя Юрка догадывался: нет на душе у него никакого спокойствия. Теперь, после того, как он выполнил свои обязательства перед «мамонтами», а заодно обманул надежды тех, чьи интересы представляла группа Предрага, «пан Сусанин» стал никому не нужным человеком, лишился всех козырей, и с ним могут сделать абсолютно все. К тому же он много узнал, и жестокая логика «больших людей» может посчитать, что Ольгерд лишний на этом свете. А заодно и отказаться выручать его семью
— зачем лишний риск и нервотрепка?
Неужели Птицын может на такое пойти? Не верилось. Но Птицын — это Тарану уже давно было ясно — всего лишь приводной ремень, раскручивающий маховик боевой машины МАМОНТа. А есть еще мотор, на шкиве которого и крутится этот приводной ремень. Без этого мотора Генрих — всего лишь отставной полковник с казенной пенсией. Так что и судьбу Ольгерда будет решать вовсе не Птицелов, и что делать с немцем, тоже будет определять высшая инстанция, и, наверное, насчет Магомада и его информации будут думать там же.
— Вон оно, — сказал Магомад, указывая куда-то вперед, в лобовое стекло вертолета. — Сейчас, когда вправо повернем, будет лучше видно.
Действительно, когда Топорик, плавно облетев небольшой утес, вывернул вертолет вправо, внизу показалось село, уступами спускавшееся по склону горы к реке, бурлившей под бетонным мостом. Подальше скот какой-то пасся, на обложенных камнями террасах какие-то тетки тяпками орудовали — наверное, огороды пололи. Поднимали головы, поглядывали.
— Небось чабан уже двустволку заряжает? — поинтересовался Топорик.
— Теперь, после прошлого года, ему «СКС» выдали, — скромно отозвался старик. — Хороший карабин, кучнее «Калашникова» бьет, жалко, патронов только десять и очередями не стреляет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45