А-П

П-Я

 Шекли Роберт - Сборник рассказов ''Предел желаний'' 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На этой странице выложена электронная книга Испытание автора, которого зовут Алексеев Николай Иванович. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Испытание или читать онлайн книгу Алексеев Николай Иванович - Испытание без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Испытание равен 406.3 KB

Алексеев Николай Иванович - Испытание => скачать бесплатно электронную книгу



Zmiy (zmiy@inbox.ru, 09.05.2004
«Алексеев Н. Испытание. По зову сердца. Романы.»: Мастацкая лiтаратура; Минск; 1978
Аннотация
Автор – участник Великой Отечественной войны, генерал-майор инженерных войск в отставке.
В романе «Испытание» изображены события первых месяцев войны, запечатлен боевой путь командира дивизии и его соратников – офицеров и солдат.
Николай Иванович Алексеев
Испытание
Роман


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Тяжело вздыхая, паровоз тянул в гору.
Нина Николаевна проснулась и взглянула на сына. Сквозь полумрак предрассветных сумерек разглядела голые Юркины ноги, торчавшие из-под сбившегося одеяла. Она протянула руку и поправила одеяло.
Раннее утро медленно проникало в самые сонные уголки купе. На голубом линолеуме стен появились очертания лилий. В дверном зеркале поплыли позолоченные солнцем облака. На карнизах ярко заблестела полировка.
Нина Николаевна встала, причесалась и вышла в коридор. Остановилась у окна, прикоснулась лбом к приятно холодному стеклу.
Поезд пошел под уклон. За окном пробегали поля и рощи. А деревья, стоявшие близко к железнодорожному полотну, зачастили так, что стало больно глазам. Нина Николаевна невольно опустила веки и задумалась. Беспокойные мысли унесли ее в Москву, к дочери Верушке. Ей вспомнилась их последняя встреча на Москве-реке. Вера была тогда веселая, загорелая, в синем купальном костюме. Вот она хлопнула подругу по плечу, и девочки наперегонки помчались к вышке.
Верушка взбежала по лестнице на самую верхнюю площадку, встала на конец доски, присела, мягко распрямилась и, широко раскинув руки, на мгновение словно повисла в небе…
Нина Николаевна вздрогнула и открыла глаза.
За окном промелькнул семафорный столб, зашипели тормоза, колеса вагона звучно загрохотали на стрелках. По коридору пробежал сухопарый проводник, постучал в крайнее купе.
– Толочин! – выкрикнул он.
Из купе выскочил заспанный толстяк и спросонья натолкнулся на Нину Николаевну.
– Разрешите, гражданочка, – приподнял он шляпу, – мы с вами, наверное, не разойдемся.
Нина Николаевна не ответила – ей было неприятно, когда намекали на ее полноту – и вернулась в купе.
С верхней полки свесилась седая голова Якова Ивановича.
– Какая станция? – охрипшим со сна голосом спросил он.
– Толочин.
Яков Иванович прокашлялся, натянул на плечи одеяло и повернулся к стенке.
Юрка что-то промычал во сне и зачмокал губами. Нина Николаевна поцеловала смешно завихряющиеся на его затылке белесые волосы, шепнула: «Разноглазенький ты мой…» – и, прижавшись к его теплой щеке, уютно устроилась рядом.
В купе снова стало тихо. Лишь равномерно постукивали колеса, на окне жужжала муха, да стакан тонко позванивал о стеклянную пепельницу. Нина Николаевна протянула руку, отодвинула надоедливый стакан. Вдруг в дверь постучали.
На пороге появился рослый полковник-кавалерист. Он поздоровался и поставил на свободное верхнее место небольшой чемодан.
– Далеко ли? – спросил он у Нины Николаевны, поглаживая сложенными в щепотку пальцами темно-русые буденновские усы.
– До Белостока, а там машиной до Бельска.
– А мне недалеко, всего часа два до Минска. Извините, что ворвался в ваше сонное царство…
Новый пассажир достал из кармана портсигар и вышел в коридор. Нина Николаевна перед зеркалом стала торопливо приводить в порядок свою прическу.
– Кто сел? – спросил Яков Иванович, и в зеркале отразился его профиль; короткие, зачесанные назад волосы, большой лоб, прямой нос с чуть припухлыми очертаниями ноздрей, подстриженные усы.
– Ваш брат военный.
– Какую мы станцию проехали?
– Через два часа Минск.
– Пожалуй, можно еще часик поваляться!
Из коридора донесся чей-то басовитый голос. Он показался Якову Ивановичу знакомым: «Добров?» Яков Иванович вспомнил, что Добров действительно служил где-то в этих краях. За дверью снова зазвучал тот же властный бас: «Такой народ нынче растет: не ценят свою профессию. Легко, без жалости с ней расстаются…»
«Ну, конечно, Добров!» – подумал Яков Иванович. Эту фразу он уже не раз слышал от него.
Весной они встретились на полпути от Слуцка до Минска. Добров и ехавшие с ним всадники были запорошены мартовским липучим снегом, и Яков Иванович не сразу узнал его, но, приглядевшись, остановил «газик» и окликнул конного:
– Иван Кузьмич?
Всадник поднял руку, приказывая следовавшим за ним остановиться, и резко повернулся к Железнову. С бурки большими хлопьями посыпался на землю снег.
– Здорово! Куда путь держишь? – приветствовал его Яков Иванович.
Лицо Доброва было мрачнее тучи.
– Куда? Да в штаб округа!.. – И Добров длинно, с кавалерийским вывертом выругался.
– Чего ради?
– Да вот кавалерийскую дивизию в мотострелковую превращают. Конника в «пяхоту» переделывают. – Он презрительно усмехнулся, выговаривая «в пяхоту», сдернул с головы папаху и шлепнул ею по голенищу, обдав Железнова мокрым снегом.
Конь вздрогнул и подался вперед, но Добров сдержал его и, хлопая по мокрой, дымящейся паром шее коня, ласково приговаривал:
– Ну, ну! Что ты, дурак, шарахаешься? Никому тебя не отдам!..
– И зачем же в такую даль на коне?
– Затем, что коня ни на что не променяю!
Яков Иванович начал было развивать перед этим заядлым кавалеристом мысль о том, что теперь век моторов и рано или поздно слезать с коня придется, но Добров сокрушенно покачал головой:
– Хороший ты был, Железнов, до академии командир, а теперь – никуда!.. Набекрень она тебе мозги поставила. Не от души, а от учености говоришь. Душу конника тебе не понять! – И, выругавшись по своему обыкновению, добавил: – Это ты мог легко расстаться со своей специальностью сапера… А конник коня и клинок не променяет на паршивый гудок. – Он ткнул пальцем в сторону машины, шевельнул поводом, качнулся в седле, и конь послушно пошел рысцой…
Вспомнив об этой встрече, Яков Иванович невольно про себя назвал Доброва чудаком.
Из коридора снова загрохотал его голос: «Замундштучить – и пойдет. Да не только пойдет, а и запляшет!»
Зеркальная дверь отползла в сторону, и в проеме появился ослепленный лучами солнца широкоплечий, стройный Добров.
– Иван Кузьмич, здравствуй! – приветствовал его Яков Иванович.
Добров вначале смутился, не разглядев, кто его окликает, и, прикрываясь от яркого солнца ладонью, подошел почти вплотную.
– Железнов? Здорово! Ты откуда? – И, зажав в своих здоровенных лапах протянутую Железновым руку, не дожидаясь ответа, забасил: – Знаешь, Железнов, после нашей последней встречи чувствую себя перед тобой виноватым… Характер у меня проклятый. Из-за него когда-нибудь сломаю себе голову…
– Ну, чего вспоминать!.. – попытался прервать неприятный разговор Яков Иванович, но Добров продолжал:
– А я не забывал. Сразу же, как ты тогда отъехал, я хотел было, понимаешь, тебя догнать…
Железнов досадливо поморщился:
– Ради встречи давай не будем вспоминать!
– Давай не будем! – Добров хлопнул его по плечу и, кивнув головой в сторону вышедших в коридор Нины Николаевны и Юры, спросил шепотом: – Твои?
– Мои. Жена и сын, – слезая с полки, ответил Яков Иванович. Доставая сапоги, он наклонился, поседевшие волосы упали на лоб, обнажив рубец немного выше правого уха. Добров это заметил. «Боевой товарищ», – подумал он.
– Ты все там, в Бресте, по демаркации границы?
– И да и нет. А вернее сказать – пока не знаю. Собираются назначить меня в штаб округа, в оперативный отдел, а я хочу в строй, – признался Железнов.
– Ага!.. – хлопнув себя по коленям, Добров неожиданно загоготал. – В строй, говоришь!.. А в эту контору не хочешь?.. Правильно делаешь!
Яков Иванович помолчал немного. Его покоробило неуместное сравнение штаба с конторой.
– Если здраво рассудить, то меня и это устраивает. Конечно, больше тянет работать с людьми…
– А здесь, с бумагами, тихо… Скомандуешь им: «В сейф – арш!» – и они моментально там. И спокойно. Чепе не сделают… А люди, они ведь беспокойные, на замок их не закроешь!.. – Добров усмехнулся. – Хотя в большой конторе и спокойно, но я туда ни за какие коврижки не пойду! То ли дело в войсках: на твоих глазах люди растут, мужают, овладевают кавалерийской ездой, ловкостью обращения с клинком. Повел людей в атаку, – Добров покрутил над головой кистью руки, словно держал в ней клинок, – и понеслась за тобой лава. В этом лихом порыве чувствуешь силу… Как бы это сказать?.. силу своего влияния… свою волю, чувствуешь молодость людей, их удалую лихость и сам становишься таким же молодым, лихим и сильным. Кра-со-та!
– Красота-то красота… – Железнов помялся. – Но ты, Иван Кузьмич, зря так обидно говоришь о штабе. Это у тебя, дружище… Только ты уж не сердись на меня, я говорю по-товарищески, от души…
– А ты без реверансов, я не барышня, – перебил Добров, – рубай прямо с плеча!..
– Это у тебя, – Железнов чуть было не сказал «от некультурности», но удержался, – от незнания штабной работы…
– Ее работы, а службы, – поправил Добров.
– Я тоже хочу в строй. И даже очень хочу… А вот Алексашин мне определил другую судьбу: «Вас, товарищ Железнов, – говорит он, – обучили для того, чтобы вы работали над большими оперативными вопросами…»
– Ах, этот Алексашин! – Добров покрутил пальцами свой ус. – Многим он линию испортил!.. Вот вчера получил приказ сдать коней, моего Коршуна!.. Да скорее я помру, чем его отдам!..
Оба закурили и вышли из купе. Железнов остановился у открытого окна. Добров выпустил в окно густую струю папиросного дыма.
– Ну, хорошо, – продолжал он, – я сам знаю, что сейчас век моторов и тому подобное… Ну и формируй, пожалуйста, новые мотодивизии, назначай туда молодежь… – словом, тех, кто на коня сесть боится. Но не трогай нас, конармейцев, не лишай нас любимого дела! – Он круто повернулся к Железнову: – Так нет, сунули в эту мехпехоту да еще говорят: «Радуйся, это тебе честь оказана!..»
– А ведь это действительно честь, Иван Кузьмич, – мягко возразил Железнов. – Ты же знаешь, что у этих войск большое будущее…
– Я не против механизированных войск, – перебил его Добров, – но против расформирования прославленных в гражданской войне кавалерийских дивизий. Считаю, что это ляпсус Генштаба, и меня в этом переубедить невозможно.
– А знаешь, Иван Кузьмич, мне кажется, тебе новая служба понравится!..
В серых глазах Доброва показались огоньки, и он отрицательно покачал головой:
– Эх ты, генштабист! Не понимаешь души старого кавалериста!.. Ты в конном строю в атаку ходил? Через хребты гор переваливал? По степям и лесам за бандитами гонялся? Вместе с конем голод и холод делил?..
– Ну что ты налетел на меня? – добродушно запротестовал Железнов, подняв обе руки кверху. – Сдаюсь! Сдаюсь во избежание напрасного кровопролития…
– Ну это у меня сорвалось! – виновато улыбнулся Добров. – Уж очень твои рассуждения похожи на рассуждения Алексашина да теперешнего моего комдива и им присных. Но я не отступлю: либо пусть назначают в конницу, либо увольняют!..
– Это уж ты зря! – холодно заметил Яков Иванович. – Рано в отставку собрался, старина! На границе фашисты… – Яков Иванович оглянулся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, тихо спросил: – Ты веришь их клятвам? – Добров покачал головой. – Следовательно… – Железнов хотел что-то еще добавить, но Добров его уже не слушал. Он высунулся по пояс из окна, подставил лицо прохладному встречному ветру.
За окном замелькали сосновые кроны знакомых минских лесов.
– Подъезжаем, Железнов! – крикнул Добров.
По коридору шла посвежевшая после умывания Нина Николаевна.
– Знакомься, Иван Кузьмич, – моя жена, – представил Железнов.
– Мы уже виделись, – Добров четко, по-военному повернулся к Нине Николаевне, звякнул шпорами и слегка наклонил голову: – Добров, Иван Кузьмич.
– Садитесь с нами завтракать, – пригласила Нина Николаевна.
– Завтракать поздно! Сейчас Минск. – Войдя в купе, Добров протянул руку Юре, который с восхищением уставился на его орден Красного Знамени.
Яков Иванович кивнул на окно:
– А вот и Минск!
Юра прильнул к стеклу.
– Папа, что там на горе? Вон белое здание с колоннами… А там, где флаг, что? А Дворец пионеров в Минске есть? – расспрашивал он отца.
К переезду по сверкающим рельсам подходил трамвай. У пестрого шлагбаума поблескивали фарами машины. Вдали дымили трубы завода.
Поезд громыхал на стрелках. Яков Иванович через голову сына с волнением вглядывался в знакомые черты встающего перед ними города.
– Я помню Минск в двадцатом году, и даже чуть позже, – сказал он Доброву. – Я ведь на этом фронте в гражданскую воевал. Тогда это был грязный нищий город, с разбитыми мостовыми. Теперь вон как растет!..
Поезд все больше замедлял ход и наконец остановился возле нового, недавно построенного вокзала.
Добров, держа в руке фуражку по-уставному, снова издал шпорами «малиновый звон» и наклонил голову. Нина Николаевна протянула ему руку. Добров пожал ее, надел фуражку и только тогда взял чемоданчик. Яков Иванович и Юра вышли на перрон проводить его.
Часы показывали половину одиннадцатого, но в тени вагонов еще чувствовалась утренняя прохлада. Людской поток тянулся туда, где над металлической аркой большими буквами было написано: «Выход в город». Чтобы избежать толчеи, Добров решил пройти служебным ходом. Он остановил Железнова неподалеку от международного вагона. У входа в этот вагон, расставив ноги и заложив руки в карманы, стоял сухопарый, одетый по-иностранному пассажир, сквозь большие очки в черной оправе он внимательно рассматривал проходивших.
– Где-то я, кажется, видел этого человека, – сказал Доброву Яков Иванович.
И вспомнил: нависшие, густые темные брови, немного скривленный нос с горбинкой, широкий рот, большой подбородок и эта манера держать руки в карманах – конечно, перед ними один из тех иностранных корреспондентов, что крутились среди русских на банкете, устроенном германской стороной в Бресте в связи с завершением работы демаркационной комиссии.
…Покачиваясь, словно пьяный, сновал тогда этот человек от стола к столу, подсаживался к советским офицерам и каждому говорил, что любит Россию за ее величие и силу и что его душа всегда принадлежит русским: «Если придется вам быть в Берлине, буду очень рад!..» Подсел он тогда и к Железнову, стал навязывать свое знакомство.
Якоз Иванович вполголоса рассказал Доброву об этой встрече на банкете:
– Отрекомендовался он, насколько я помню, корреспондентом американской газеты в Берлине Стивенсоном. Хорошо говорит по-русски. Немного с акцентом, но хорошо. «Я вас встречу по-русски блинами с икрой, московской горькой, пластинками Лещенко. Кутнем по-настоящему…»
– Будь я на твоем месте, я бы ему нос выправил… – Добров бросил сердитый взгляд в сторону иностранца.
– Нельзя, Иван Кузьмич: дипломатия.
Друзья распрощались. Яков Иванович пожал Доброву руку. Юра отсалютовал по-пионерски.
– Желаю вернуться в кавалерию! – сказал Яков Иванович.
– Ты смеешься надо мной? Или действительно от души? – покосился на него Добров.
– От всего сердца.
– Ну, тогда, казак, бывай здоров! – и, еще раз крепко пожав руку Якову Ивановичу, Добров скрылся в больших дверях вокзала.
Из вокзального ресторана к составу мчалась бойкая девушка в белой накрахмаленной наколке, с подносом, накрытым салфеткой. Голосисто выкрикивала: «Горячий кофе! Пирожки с рисом, с яйцами! Бутерброды! Все для завтрака!»
– Девушка, – окликнул ее Яков Иванович, – занесите нам в пятый вагон.

В Белосток приехали вечером. Не успел поезд остановиться, как в купе влетел шофер Железнова Польщиков, жизнерадостный, в фуражке на затылке.
– Здравствуйте, товарищ полковник, с приездом!
– Сашка! – Юра бросился к нему на шею и, мгновенно подтянувшись на руках, чмокнул его в щеку.
Если Нина Николаевна этого молодого силача шофера называла «товарищ Польщиков», а бабушка Аграфена Игнатьевна величала «Александр Никифорович», то Юра, в знак верной дружбы, обращался к нему на «ты» и называл не иначе как Сашкой.
Польщиков не обижался и, в свою очередь, звал юного приятеля Юркой.
– Как мама? Здорова? – спросила Нина Николаевна у Польщикова.
– Аграфена Игнатьевна здорова. Со вчерашнего дня все хлопочет. Сегодня с утра пироги пекла, гуся жарила…
Польщиков взял чемодан и пошел к выходу из вагона.

Через полтора часа Железновы были уже в Бельске.
Услышав знакомый гудок машины, Аграфена Игнатьевна засеменила вниз по лестнице.
Впереди нее, перепрыгивая через ступеньки, бежали дети соседей Валентиновых – восьмилетняя Дуся и Ваня, Юрин ровесник. Они бросились к вышедшему из машины Юре и наперебой торопливо стали рассказывать ему о том, что видели и слышали за последнее время.
– Маруська окотилась, – говорила Дуся, – котятки масенькие-масенькие… Уже глядят…
– Вчера за городом немец летал! – шептал Ваня. – Дуське не проговорись! Знаешь сам: девчонка, проболтается.
А та, уже не обращая на них внимания, прыгала перед взрослыми, хлопала в ладоши и звонко выкрикивала: «Здравствуйте! Здравствуйте!»
– Ах ты, дорогой мой. Загорел-то как!.. – бросилась целовать внука Аграфена Игнатьевна.
Ребята быстро поднялись по лестнице и первыми влетели в распахнутые двери квартиры. Все здесь сияло чистотой, во всем чувствовалась заботливая рука Аграфены Игнатьевны: в столовой был накрыт стол, в спальне на кроватях лежало для смены чистое белье, нагретая ванна дышала жаром.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Остаток отпуска Яков Иванович проводил дома. С утра забирал Юру, валентиновских ребят и со всей компанией отправлялся то в поле, то в лес, то на реку. На счастье, дни удались погожие, солнечные.
За несколько дней до конца отпуска из штаба армии прислали сложную тактическую задачу. Хотя времени на решение дано было достаточно, Яков Иванович, по свойству своего беспокойного характера, в тот же день углубился в ее изучение. Прогулки с ребятами волей-неволей прекратились, задача занимала все его мысли.
Вот и сейчас он стоял у распахнутого окна, вглядываясь в далекий, сгущавшийся над крышами домов сизоватый сумрак вечера, и рисовал в своем воображении большую реку, которую по условиям задачи ему надо было форсировать. Он невольно представлял себе широкий, полный темными водами Буг, на берегу которого провел в командировке много недель, и, в какой уже раз, снова задал себе вопрос: кто же там, за темной полосой горизонта, – друг или враг? Можно ли верить договору о дружбе и последним заверениям немцев?
Ему хотелось верить. Но все, что он видел, работая на границе, убеждало его в обратном.
Однажды Яков Иванович не вытерпел и прекратил раскопку захороненных в приграничном районе немецких солдат, погибших в боях с поляками в сентябре 1939 года. Прекращение работ по раскопке вызвало с немецкой стороны протест. Начальство сделало Железнову предупреждение.
– Товарищ генерал, да там же открытый шпионаж! – оправдывая свой поступок, доказывал Железнов. – Вы думаете, фашисты выкопают эти трупы ради человеколюбия? Ради любви к своему солдату? Если бы это было так, они уже давно бы все закончили и уехали в Германию. Фашистов интересуют наши укрепленные районы, наши фортификационные сооружения. Делая вид, что раскапывают могилы своих солдат, они глазеют на наши огневые точки. Заберутся на самую вершину холма, якобы для того, чтобы отдохнуть, и оттуда бесстыдно смотрят, что строят красноармейцы. Да разве можно такое терпеть?..
И сейчас, глядя на темнеющий запад, Железнов думал о том, что фашизм никогда не будет другом советских людей. Еще свежо было в памяти Якова Ивановича то тяжелое в его жизни время, когда из-за брата Павла, попавшего в лапы матерого фашистского разведчика Пауля Бергмана, ему с 1936 по 1938 год пришлось быть на положении заклейменного, поплатиться своим призванием, любимым делом и службой, начать снова с командира роты и после пережитых мытарств даже это считать за счастье!
Яков Иванович отогнал от себя мрачные воспоминания, отошел от окна и снова уселся за подсчеты. Считал и пересчитывал он с такой настойчивостью, как будто от решения этой задачи зависела важнейшая проблема советской стратегии. Однако закон Архимеда, открытый за три века до нашей эры, был неумолим:

Алексеев Николай Иванович - Испытание => читать онлайн книгу далее