А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Я говорю вам, Дон был девственником. Я следила за ним. Разве что… – Она отвернулась, закатила глаза, как бы вспоминая что-то, затем спрыгнула с кровати и закричала: – Это совершил он. Отец хотел сделать из сына свое подобие. Он не выносил ничего чистого. Или нет. Нет! – Уинифред в ярости закачала головой и схватила доктора за руку, взывая к нему: – Нет, это был Джо. Вы же понимаете, что он откровенно сам признался. Это все из-за Джо. Он всегда хотел ее.
– Ну ладно, ладно. Садитесь. Вот сюда. – Доктор мягко усадил ее на кровать, глянул на Мэгги и показал ей жестом на сумку, стоящую на полу. Мэгги принесла сумку и поставила рядом с ним. И когда доктор принялся доставать из нее одну вещь за другой, Уинифред снова вскочила и заголосила:
– Вам не удастся уложить меня. Я еще не закончила. Ни в коем случае. Это еще не все. Я сотру с лица земли и их, и все в этом доме. Здесь камня на камне не останется.
– Ну, об этом мы поговорим завтра. А сейчас садитесь.
Уинифред попятилась от него. С минуту доктор постоял, беспомощно глядя на нее, а затем, не отводя взгляда, обратился к Мэгги:
– Сбегай за мужчинами.
Джо и Дэниел стояли прямо за дверью и поэтому через секунду были в комнате. Увидев их, Уинифред стала дико оглядываться по сторонам, ища, что бы еще швырнуть. Когда она двинулась к туалетному столику, вокруг которого были разбросаны стеклянные флаконы и пудреницы, Дэниел и Джо бросились к ней, схватили, изо всех сил стараясь не выпустить и пытаясь не обращать внимания на непристойности, вырывающиеся из ее уст. В этот момент доктор довольно грубо вонзил иглу в ее пухлую руку.
Несколько секунд Уинифред еще сопротивлялась, но затем повалилась на пол.
Смотря на ее распростертое бесформенное тело, доктор Питерс тяжело вздохнул и сказал Дэниелу:
– Конечно, ее придется госпитализировать. Причем до того, как она придет в сознание. Я позвоню в больницу и вызову машину.
– В Каунти? – Голос Джо упал, стоило ему взглянуть на эту скомканную груду плоти.
– Если не в Каунти, тогда в Хезэрингтон. В ее случае Хезэрингтон предпочтительнее. Все будет зависеть, однако, от того, где есть свободные места. Выясню-ка я это прямо сейчас.
Все это время Дэниел молчал. И когда доктор вышел, он тоже не вымолвил ни слова.
Джо и Мэгги увидели, что он стоит над своей женой, отключившись от происходящего вокруг. Мэгги тихо коснулась его рукава, и они с Джо удалились. Дэниел ничего не замечал. Он погрузился в глубокое раздумье, задавая себе вопросы и сам же на них отвечая.
Виноват ли он?
Нет, нет! Его нельзя обвинить, потому что он никогда не сблизился бы ни с кем другим, если бы она вела себя, как жена.
Но разве Уинифред когда-нибудь была настоящей женой? Разве ей нужен был муж? Нет, нужны были в первую очередь безопасность и положение.
Но когда между ними начались крупные ссоры? Взаимные обвинения? С того времени, когда она узнала о неполноценности Стивена.
Была ли она женой ему в те годы, когда изображала для приемного сына, для Джо, родную мать? Лишь вынужденно.
Сколько женщин у него было? И все из-за нее. Он просто их использовал. Конечно, никаких чувств нежности или любви он к ним не испытывал.
Возможно, отец Рэмшоу ответил бы на его вопрос лучше, ведь он хорошо запоминал, что ему говорили во время исповедей. А Дэниел шел на исповедь каждый раз, когда слетал с катушек.
То ли это страх перед божьей карой приводил его к священнику, то ли ему просто нравился отец Рэмшоу и сама мысль о том, что тот его понимает? Священник действительно все понимал, даже про Мэгги.
Как случилось, что он полюбил Мэгги? Должно быть, он любил ее все время, но только в последние годы осознал это.
Если оглянуться на его жизнь, она может показаться адской. У него были деньги, дело его процветало. Был прекрасный дом. Все его уважали. За исключением всего нескольких человек, одним из которых являлся отец Аннетты. И что же в итоге? Он мог повторить только одно: ад. Единственное, что он ценил в жизни, – это любовь. Человек может быть не способным написать собственное имя, может быть глухим, слепым – это неважно. Если его любят, он вынесет все.
Дэниел выпрямился, отворачиваясь от жены. Любила ли она? Нет, это не была любовь, это была мания. Собственническая мания. Даже более того, почти кровосмешение. Любовь – нечто другое. Но что?
Он оглядел комнату, словно ища ответ, и вслух сказал: „Доброта. Вот что". Быть добрым – значит любить. Утешать – тоже значит любить. Любить человека таким, каков он есть, забывая о его недостатках, – это и есть настоящая любовь. И он бы никогда не узнал этого, если бы Мэгги не вошла в его жизнь. Странно, она всегда находилась рядом, но вошла в его жизнь только недавно.
Дэниел наклонился и поднял валявшийся рядом с ним стул. Он хотел уже поднять с пола и разбитую картину, но вместо этого выпрямился и сказал себе: на это хватит времени и завтра, когда в доме наступит мир. И послезавтра, и на следующей неделе, и через месяц. Слава Богу.
Дэниел повернулся и посмотрел на жену. Сознание того, что скоро ее увезут, а также вид ее, лежащей на полу грудой, лишенной всякого достоинства, изменили ход его мыслей. Он раздумал уходить и захотел поднять ее, положить на кровать, выпрямить ее ноги, вернуть ей хоть немного достоинства. Дэниел вспомнил, что раньше чувство собственного достоинства ощущалось в каждом ее шаге. Может, Уинифред и была полной, но справлялась со своим телом очень хорошо.
Однако он не смог заставить себя даже дотронуться до нее – его переполняло чувство отвращения. Вот приедут врачи „скорой помощи", они и займутся ею, или же Джо, или доктор, или кто-то еще.
Дэниел опрометью выбежал из комнаты, спотыкаясь об обломки мебели. Джо ждал за дверью. Он словно всегда ждал, как бы только кому помочь. Дэниел проговорил:
– Меня что-то тошнит, дружище.
Джо взял его под руку, быстро пошел по коридору к ванной и завел отца внутрь. Все время, пока Дэниела рвало, он поддерживал его. Потом усадил на табуретку и смочил его лицо холодной водой.
– На твоем месте, папа, я бы лег сейчас спать. Оставь все мне.
– Нет, нет. Я сам разберусь. Вот только доктор что-то слишком долго звонит.
– Ему пришлось осмотреть еще и Дона, которому было плохо. Пришлось дать ему снотворное. А сейчас доктор у Аннетты. Ей ненамного лучше.
Дэниел встал, поправил одежду и привел в порядок галстук.
– Странно, что Стивен все это время спит.
– Нет, он совсем не спит. Он внизу, на кухне, с Мэгги. Должно быть, он спустился, когда мы все находились в спальне. Знаешь, он прямо онемел от страха.
Услышав, что в зале происходит какая-то суета, они вышли из ванной и направились вниз по лестнице. Там они увидели двоих санитаров и доктора Питерса, которые что-то обсуждали. Доктор взглянул на бледное лицо Дэниела и осторожно спросил:
– Как вы думаете, сможете ли вы сопроводить нас в больницу? Кто-то должен поехать. Может быть, ваш сын?..
– Нет, нет. Я поеду сам.
– Вот и хорошо.
Джо, а за ним доктор и санитары стали подниматься по лестнице. Дэниел же остался стоять посреди залы, с горечью думая о том, что не все еще закончилось, что придется еще и сопровождать ее до места…
В доме стояло неестественное затишье, которое словно усиливалось тиканьем больших дедушкиных часов. Вот они пробили три раза, возвещая о том, что уже без четверти двенадцать. Дон до утра погрузился в глубокий сон. Стивен тоже спал, спала и Пэгги. Мэгги находилась в своей комнате, но не собиралась засыпать до тех пор, пока не услышит шум подъезжающей машины Дэниела. Не спали и Джо с Аннеттой. Они расположились в гостиной у камина, долго уже сидели там, намереваясь поговорить, но не знали, с чего начать. Аннетта первая сделала попытку. Глядя на Джо, который сидел в своей обычной позе – наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, – она мягко сказала:
– Извини, что и тебя втянули во все это, Джо. Она… она сама не понимала, что говорит.
Джо медленно повернулся к Аннетте и долго смотрел на нее. Внутри него все кричало: ах, если бы в словах Уинифред была бы хоть самая малая капля правды… Но вслух он произнес совсем другое:
– Я все понимаю, дорогая. Предположение было совершенно смехотворным. Но, как ты верно подметила, она не отдавала себе отчета. И ты… ты всегда была мне как младшая сестра.
Она с трудом улыбнулась.
– А я не всегда думала о тебе, как о брате. Помнишь, я преследовала тебя? В четырнадцать лет я испытывала к тебе что-то вроде страсти.
Джо тоже заставил себя улыбнуться и проговорил:
– Всегда так: что-то вроде страсти…
– Перестань, Джо! Вечно ты недооцениваешь себя. Ведь это совсем не так. Есть же Ирен, Ирен Шилтон. Тебе стоит только поманить ее пальцем. Есть еще и Джессика Боубент. – Аннетта понизила голос и медленно проговорила: – Тебе нужно жениться, Джо. Жениться и уехать отсюда. Вот именно. – Она кивнула и посмотрела на огонь. – Уехать от всех них… от всех нас. От Стивена, за него отвечает папа; от Дона, за которого теперь отвечаю я; и от самого Дэниела. Потому что, если ты не уедешь, мы все окажемся тяжким бременем на твоих плечах.
Аннетта взглянула на Джо. А ему захотелось обнять ее и сказать: „Тебя бы я усадил на плечи когда угодно. Я ждал бы всю жизнь, имея хоть малейшую надежду на то, что ты когда-нибудь окажешься моей ношей".
Аннетта продолжала:
– Они злоупотребляют тобой. Ты слишком добрый. Ты и всегда был добрым. Тебе кажется, что ты у них в долгу, потому что они взяли тебя ребенком. Но, по-моему, ты никому ничего не должен. Ты уже заплатил им сполна, заполнив собой пустоту в их жизни.
– Может быть, но заполнял я ее недолго. – Джо печально покачал головой. – С момента, когда появился Дон, пустое место исчезло. Я столкнулся с этим, когда был ребенком, но от этого не стал хуже относиться к Дону. Я любил его. И сейчас люблю.
– Джо! Ох, Джо! – Аннетта протянула ему руку. Секунду он колебался, затем схватил руку и заговорил:
– Не плачь, Аннетта. Пожалуйста, не плачь. Все уладится. В конце концов он поправится.
Слезы текли по ее щекам, губы дрожали, зубы стучали, почти заглушая ее слова:
– Не обманывай себя, Джо. И не пытайся обмануть меня. Он никогда не поправится. Если бы только ноги – была бы еще какая-то надежда… Но у него же все внутри раздавлено. И ты это знаешь. И он знает. Мы оба с ним знаем, что он никогда не поправится.
– Аннетта, Аннетта, дорогая моя…
Она склонила голову ему на плечо, и он обхватил ее руками. Почувствовав ее близость, Джо сделал над собой усилие, чтобы не поверить ее словам. Ведь то, что он перед этим сказал, было правдой: он любил человека, которого называл братом. Хотя брат и занял его место в ее жизни. Джо приник губами к волосам Аннетты, приговаривая:
– Он проживет долгую жизнь. Мы еще увидим, как он держит на руках своего ребенка, как играет с ним…
Он бормотал бы утешения и дальше, но Аннетта отодвинулась от него и вытерла слезы. А затем, дотронувшись до его щеки, заговорила:
– Ты самый добрый человек на свете. Я могу тебе рассказывать обо всем, и мне не становится стыдно. Мне не было стыдно, когда я рассказала тебе про ребенка. И сейчас я тоже поделюсь с тобой своими опасениями. Я боюсь ехать завтра домой – я все еще думаю о доме родителей, как о своем, – ехать и сообщать им новости. Потому что ты ведь знаешь, что тогда будет. Джо, они откажутся от меня.
– Не может такого быть! Никогда!
– Да, откажутся, Джо. В каком-то отношении моя мать похожа на твою: она так же помешана на религии. Знаешь, я теперь уже не молюсь Богу и ничего не прошу у него ни для себя, ни для Дона. Все мое детство прошло в молитвах: и утром, и днем, и вечером, за столом и просто так. Религиозные книги, жития святых и великомучеников.
Сама жизнь в монастыре: службы и причастие каждое утро в Великий Пост. Я могла упасть в обморок от голода, но должна была ходить на причастия. Даже монахини не требовали, чтобы я причащалась каждый день. Они видели во мне будущую святую, а пока такую хорошенькую маленькую девочку. И все это время я училась ненавидеть Бога. Страшное, леденящее душу чувство. А что до Девы Марии, сама мысль о ней причиняла мне невыносимые страдания. Я жаждала, страстно желала избавления. В день нашей свадьбы мы с Доном думали, что вот наконец и избавились. Но, как говорит моя мать, Бога не проведешь. И после аварии я начала верить в это. Верить в то, что случившееся с нами было возмездием. Но не более того. Я поняла, что карает не Бог, а люди. И, знаешь, Джо, именно люди заставляют нас отвернуться от Бога. Слова и поступки других лишают нас веры в Него. В общем, ты понимаешь теперь, почему я так боюсь завтрашнего дня… И… Джо, я боюсь вот этого дома. Есть в нем что-то недоброе. – Аннетта подняла глаза и оглядела комнату. – Вид у него замечательный, но я его боюсь. Вырваться бы из него поскорее. И от твоей матери. Хотя ее только что увезли, Джо, я чувствую, скоро она вернется, и тогда мы уже не сможем здесь оставаться. Мне придется забрать его, понимаешь?
– Да, дорогая. Я все понимаю. Но пока ее здесь нет, тебе нужно заботиться о себе, о ребенке и… и о Доне.
– Да, конечно. И, знаешь, мы хотели тебя спросить еще кое о чем до того, как все это случилось. Мы уже решили уезжать и собрались позвать тебя переехать с нами в коттедж. Ты… ты бы поехал?
Сколько боли может вынести человек и не дрогнуть? И не закричать? Джо здесь, по крайней мере, мог удалиться в свою комнату, сделав то, о чем его просили, утром и вечером, с шутками поздоровавшись и поболтав о пустяках. Но жить вместе с ними!
Джо остановил свои мысли и сказал вслух:
– Сейчас этот вопрос не стоит. Пока нет необходимости перевозить Дона в коттедж.
– Значит, ты бы не поехал?
Джо взял Аннетту за руку и, глядя ей в глаза, произнес:
– Я сделаю все, что ты попросишь. Все, что угодно, лишь бы ты была счастлива. – Он помедлил. – Ты и Дон.
4
Утренняя восьмичасовая служба подходила к концу. Католический требник переложили с одной стороны алтаря на другую. Священник накрыл потир, преклонил колени перед ракой и отошел от алтаря. Впереди него семенили совсем юные служки. В церкви было человек десять, и все, кроме одного, – из тех, что аккуратно посещают службы.
Отец Рэмшоу снял стихарь, но вопреки обыкновению не вышел через боковую дверь и не направился по лужайке в сторону своего домика, где ждал завтрак, а он всегда был не прочь позавтракать. Вместо этого он вернулся обратно под своды храма, зная, что один прихожанин все еще там.
Отец Рэмшоу подошел к Дэниелу и сел рядом с ним на самую дальнюю скамью.
– Ты бы еще за дверью уселся. Ну, как твои дела? Выглядишь ужасно.
– Я и чувствую себя ужасно.
– Что еще случилось?
– Уинифред совершенно взбесилась вчера. Она узнала… – Дэниел остановился.
– Ну и что же она узнала?
– Узнала, что Аннетта беременна. – Он помолчал, а затем добавил: – Что у нее будет ребенок.
– Ясное дело, мне не нужно разжевывать. Не понимаю только, почему ей потребовалось столько времени, чтобы заметить положение Аннетты. Ну и что с ней стряслось?
Дэниел посмотрел в сторону алтаря.
– Она не верит, что это ребенок Дона. Она обвинила во всем Джо и буквально накинулась на него. А когда мы притащили ее, орущую во весь голос, наверх и заперли в ее спальне, она перебила там все, что только смогла поднять. Пришлось увезти ее в Каунти.
– О Боже, в Каунти! Какое несчастье, что дошло до этого. Хотя тут нет ничего удивительного. Да поможет ей Бог, когда она придет в себя в этой адской дыре. Скажу тебе прямо, я ненавижу ездить туда. И мне жаль не настоящих сумасшедших, нет. В каком-то смысле они счастливы, воображая себя Черчиллем, или Чанкайши, или просто одной из нынешних телевизионных, как их называют, „звезд". Нет, мне жаль тех, кто попадает туда временно, после нервного срыва или тому подобного, потому что они осознают, что с ними происходит. И Уинифред окажется среди них. – Отец Рэмшоу оперся на спинку стоящей впереди скамьи и, прищурившись, спросил: – Это вина привела тебя сюда нынче?
– Почему же… Почему я должен чувствовать себя виноватым? Вы же знаете всю мою жизнь. Вы же…
– Да, конечно, я все прекрасно знаю. Но и ты ведь не свободен от вины. Спроси себя сам, что заставило тебя прийти сегодня в церковь? Насколько я помню, за всю твою жизнь ты ни разу не посещал утреннюю службу в будний день. Да, Дэниел, тебе придется разделить вину. Не она одна виновата. В каком-то смысле мы все отвечаем за чужие грехи. Более того, мы в ответе и за наши мысли, потому что за ними следуют по пятам наши слова. И скажи мне, разве слова когда-нибудь остаются без последствий? Конечно, мы, может, и не хотим принести несчастье ближнему, но… Посмотри на себя, Дэниел. Ты думал оторвать своего сына от материнской юбки, а что из этого вышло? Ну, может, я и перегибаю палку, особенно сейчас, когда ты пришел ко мне в поисках сочувствия. И все же я хочу, чтобы ты осознал и свою вину.
Дэниел уставился на священника. Он пришел сюда, чтобы найти утешение. Он не возвращался домой из лечебницы до двух часов ночи, а потом так и не смог заснуть. Там он заглянул только в одну палату, но то, что он в ней увидел и услышал, до сих пор преследовало его. Он спросил у доктора: „Есть ли какое-нибудь частное заведение, куда можно было бы поместить Уинифред?" Тот ответил: „Не в теперешнем ее состоянии. И все равно таких мест поблизости нет". И вот теперь еще и лучший друг читает ему мораль! Холодно Дэниел произнес:
– Вы что же, приняли теперь ее сторону, святой отец?
– Я не принял ничьей стороны, Дэниел. Я, как всегда, бегу по боковой линии, выбиваясь из сил, и прошу Судью, чтобы все было по справедливости. Но мне нужно поймать Его взгляд, ведь обычно Он, как и многие другие, предпочитает не вмешиваться, оставляя мне все решать самому. Я обычный человек, Дэниел, не какой-нибудь отмеченный Богом, да у меня и нет желания быть таким. Я не считаю, что мир разделен на святых и грешников: между белым и черным всегда очень много серого.
Дэниел молчал. Он никогда не думал, что рассуждения отца Рэмшоу могут раздражать его. Но сейчас он понял, что такой посреднический взгляд ничем ему не поможет, особенно в это утро, когда его просто охватило отчаяние.
– Я не задержу вас, святой отец, – сказал Дэниел. – Вам, наверное, уже пора завтракать.
Он уже начал подниматься, но рука священника довольно грубо усадила его на место. Отец Рэмшоу заговорил:
– Завтрак подождет. Я все равно не смогу проглотить его, зная, что ты ушел от меня в обиде. Послушай, – он наклонился к Дэниелу и положил руку ему на плечо, – я понимаю, что тебе пришлось пережить за все эти годы. Я даже мысленно простил тебе то, что ты в качестве противоядия против Уинифред использовал всех этих женщин, осуждая, правда, твое неистовство с ними. Много раз, слушая ее напыщенные речи о сыне, о Боге, о добродетели, я думал, что на твоем месте поступил бы так же. Да простит меня Бог! Но, Дэниел, мне жалко и любого, кому приходится нести на своих плечах бремя безумной, неестественной любви, как ей. Она ничего не может с этим поделать – так же, как и эти двое молодых, вынужденные уступить своей природе. Если хочешь знать, я на твоей стороне, но вместе с тем я помню и то, что все мы отвечаем за грехи других. И ты не можешь идти в церковь, исповедоваться, говоря с Богом через меня или кого-то другого, и полагать, что у тебя больше нет никаких обязательств. Это не так. Знаешь, – голос его подобрел, – протестанты думают, что у нас так и заведено. Они думают, что можно прийти на исповедь, рассказать священнику, что ты совершил убийство, и он тебе ответит: „Вы совершили убийство? Ну, ничего. Я переговорю с Богом об этом, и Он отпустит вам этот грех. Продолжайте в том же духе". Я, конечно, утрирую. Но ведь все это подходит и к пьянству, и к проституции, и к тому, что некоторые являются на воскресную обедню, не разговаривая со своим соседом или родственником, и так далее. Во всяком случае, – священник потрепал Дэниела по плечу, – за все в жизни приходится так или иначе платить. Но я с тобой, Дэниел, всю дорогу я с тобой. Просто помни это. А теперь ступай домой. Я бы посоветовал тебе принять ванну, потому что сегодня я не вижу твоей обычной элегантности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20