А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Все есть, кроме правды, – ответил я. – Сочувствую. Вокруг такого сюжета можно было бы много нагородить.
– Может быть, еще не все потеряно, – сказал Сантос. – Правда ли, что она расплевалась с родней мужа и старик Хьюберт обещал снять с себя последнюю рубашку, лишь бы миссис Коллинсон расплатилась за свое участие в убийстве его сына?
Этого я не знал. Я сказал:
– Не будьте ослом. Хьюберт нас нанял, чтобы опекать ее.
– Правда ли, будто Том Финк и миссис Холдорн пообещали рассказать все как есть в случае, если их предадут суду?
– Вы смеетесь надо мной, Джек, – сказал я. – Эндрюс еще здесь?
– Да.
Я вошел в дом, позвал за собой Мики и спросил его:
– Дика видел?
– Он проехал мимо через минутку после Эндрюса.
– Выберись отсюда потихоньку и найди его. Скажи, чтобы не попадался на глаза газетчикам, пусть лучше потеряет ненадолго Эндрюса. Если узнают, что мы за ним следим, они очумеют и полезут на первые полосы, а мне это нежелательно.
По лестнице спускалась миссис Херман. Я спросил у нее, где Эндрюс.
– Наверху.
Я пошел туда. Габриэла в темном шелковом платье с глубоким вырезом сидела на краешке кожаной качалки, напряженно выпрямившись. Лицо у нее было белое и угрюмое. Двумя руками она растягивала носовой платок и смотрела на него. Когда я вошел, она подняла на меня глаза и как будто обрадовалась. Эндрюс стоял спиной к камину. Белые усы и брови на красном костистом лице, белые волосы – все топорщилось. Он перевел хмурый взгляд с Габриэлы на меня, но, кажется, не обрадовался. Я сказал: «Здравствуйте» – и оперся задом на край стола.
Он сказал:
– Я приехал, чтобы забрать миссис Коллинсон в Сан-Франциско.
Она молчала. Я спросил.
– Не в Сан-Матео?
– Как вас понимать? – Белые кустистые брови сползли еще ниже и наполовину прикрыли голубые глаза.
– А Бог его знает. Может быть, меня газетчики заразили нескромным любопытством.
Он едва заметно вздрогнул.
– Миссис Холдорн пригласила меня как юриста, – произнес он, взвешивая каждое слово. – Я поехал к ней с намерением объяснить, что в данных обстоятельствах не могу ни консультировать, ни представлять ее.
– Да мне-то что, – сказал я. – А если вам пришлось объяснять свою мысль тридцать часов, это опять же никого не касается.
– Вот именно.
– Но... я бы на вашем месте подумал, как теперь разговаривать с репортерами внизу. Вы же знаете, какие они подозрительные – без всяких на то оснований.
Он снова обратился к Габриэле и сказал тихо, но с оттенком раздражения:
– Так вы едете со мной, Габриэла?
– Я должна? – спросила она у меня.
– Нет, если не очень хотите.
– Я... Я не хочу.
– Тогда решено, – сказал я.
Эндрюс кивнул, подошел к ней, чтобы пожать руку, и сказал:
– Очень жаль, дорогая, но мне надо вернуться в город. Хорошо бы установить здесь телефон, чтобы вы могли со мной связаться в случае надобности.
Он отклонил ее предложение пообедать с нами, довольно любезно попрощался со мной и вышел. Я видел в окно, как он садился в машину, стараясь не обращать внимания на обступивших его газетчиков.
Когда я отвернулся от окна, Габриэла смотрела на меня нахмурясь.
– На что вы намекали, когда сказали ему о Сан-Матео? – спросила она.
– Он очень дружен с Аронией Холдорн? – спросил я.
– Понятия не имею. А что? Почему вы с ним так разговаривали?
– Приемы сыска. К тому же ходят слухи, что, занявшись вашим наследством, он заодно сумел поправить и свои дела. Может быть, это просто болтовня. Но не мешает припугнуть его, чтобы, пока не поздно, занялся приборкой – если он в самом деле мудрил. Какой вам смысл терять деньги в дополнение к остальным неприятностям?
– Значит... – начала она.
– У него есть неделя или дней пять, чтобы распутаться с вашими делами. Этого должно хватить.
– Но...
Нас прервала миссис Херман, позвав обедать.
Габриэла почти не прикоснулась к еде. Беседу вели в основном мы с ней, но потом я втянул в разговор Мики, и он стал рассказывать об одном своем деле в городе Юрика, где ему пришлось изображать иностранца, не понимающего по-английски. Поскольку другими языками, кроме английского, он не владеет, а в Юрике непременно встретишь представителя любой национальности на свете, ему было чертовски трудно скрыть, к какой именно национальности он принадлежит. Мики сделал из этого длинный и смешной рас сказ. Может быть, кое-что там было правдой: он всегда получал большое удовольствие, изображая из себя вторую половину полоумного.
После обеда мы с ним вышли прогуляться в сгущавшихся весенних сумерках.
– Макман приедет утром, – сказал я ему. – Будете с ним на стреме. Смены поделите как вам удобно, но один непременно должен быть на посту.
– Себе работку поприятней выбрал, – пожаловался он. – Ты что тут устраиваешь – западню?
– Возможно.
– Возможно. Ну да. Сам не знаешь, что затеваешь. Просто время тянешь – авось подфартит.
– Плоды умной стратегии тупицам всегда кажутся фартом. У Дика есть новости?
– Нет. Из дома Эндрюс приехал прямо сюда.
Парадная дверь открылась, и на террасу упал желтый свет. В желтом проеме появилась Габриэла в темной накидке, закрыла дверь и спустилась на дорожку.
– Вздремни, если хочешь, – сказал я Мики. – Я тебя вызову, когда вернусь. Тебе ведь до утра на часах стоять.
– Ну и миляга же ты. – Он засмеялся в темноте. – Ей-богу, миляга.
– Там в автомобиле четверть джина.
– Ну? Что же ты сразу не сказал, а мучил меня разговорами? – Он устремился прочь, и трава зашелестела у него под ногами.
Я вернулся на дорожку, подошел к Габриэле.
– Правда, красивая ночь? – сказала она.
– Но вам не стоит бродить в темноте, даже если неприятности ваши практически кончились.
– Я и не собиралась, – ответила она, взяв меня под руку. – А что значит: практически кончились?
– Осталось разобраться кое с какими мелочами – например, с морфием.
Она поежилась и сказала:
– Мне хватит только на сегодняшний вечер. Вы обещали...
– Утром прибудут пятьдесят гран.
Она молчала, как будто дожидаясь, что я еще скажу. Я больше ничего не сказал. Она помяла мне рукав.
– Вы говорили, что вылечить меня будет нетрудно. – Она произнесла это полувопросительно, словно думала, что я буду отпираться.
– Нетрудно.
– И что можно будет... – Она оборвала фразу.
– Заняться этим, пока мы здесь?
– Да.
– Хотите? – спросил я. – Если нет, то и смысла нет.
– Хочу ли я? – Она остановилась на дороге и повернулась ко мне. – Я бы отдала... – Она всхлипнула и не закончила фразу. Потом снова заговорила тонким, звенящим голосом: – Вы искренни со мной? То, что вы мне говорили... все, что говорили вчера вечером и сегодня, – это правда, или вы меня морочите? Я вам верю. Но вы... вы правду говорите? Или просто научились – для пользы дела – морочить людям голову?
Возможно, она была помешанной, но дурой не была. Я дал ответ, который счел сейчас наилучшим:
– Ваше доверие ко мне зиждется на моем доверии к вам. Если мое не оправдано, то и ваше тоже. Поэтому разрешите сперва задать вопрос: вы лгали мне, когда сказали: «Не хочу быть порочной?»
– Нет, не хочу. Не хочу.
– Хорошо, – сказал я с решительным видом, словно все сомнения теперь отпали. – Раз вы хотите избавиться от этой, дряни, мы избавимся.
– Сколько... сколько для этого надо времени?
– Ну, скажем, неделя. Для верности. Может быть, меньше.
– Нет, правда? Не больше?
– В решающей части – нет. Какое-то время после этого вам надо остерегаться, пока организм не перестроится, но от привычки вы уже избавитесь.
– Мне будет очень тяжело?
– Денька два будут плохие; но не такие плохие, как вам покажется, и отцовский характер поможет вам выдержать.
– А если, – медленно сказала она, – я пойму, что это мне не по силам, можно будет...
– Дать задний ход? Нет уж, – весело пообещал я. – Билет вы берете в один конец.
Она опять поежилась и спросила:
– Когда мы начнем?
– Послезавтра. Завтра угоститесь, как обычно, только не набирайтесь впрок. И не надо волноваться. Мне придется хуже, чем вам: мне придется вас терпеть.
– Но вы сделаете скидку... отнесетесь с пониманием... если в это время буду вести себя не совсем воспитанно? Даже если стану злобной?
– Не знаю. – Мне не хотелось заранее давать ей индульгенцию. – Что же это за воспитанность, если от небольших неудобств она превращается в злобу?
– Да, но... – Она запнулась, наморщила лоб и сказала: – А нельзя отослать миссис Херман? Я не хочу... не хочу, чтобы она видела меня.
– Утром ее отправлю.
– Если я... вы не будете пускать ко мне других, если... если буду безобразничать?
– Не буду пускать, – пообещал я. – Слушайте, по-моему, вы собираетесь устроить представление. Перестаньте об этом думать. Будьте паинькой. Без фокусов, прошу вас.
Она неожиданно засмеялась и спросила:
– А если буду фокусничать, побьете?
Я сказал, что возраст у нее вполне юный, отшлепать иногда не мешает.
21. Арония Холдорн
На другое утро в половине восьмого появилась Мери Нуньес. Мики Лайнен отвез миссис Херман в Кесаду, а обратно привез Макмана и запас еды.
Приземистый, широкоплечий Макман был отставным солдатом и сохранил военную выправку. За десять лет службы его угрюмое лицо с жестким ртом и тяжелой челюстью приобрело цвет мореного дуба. Он был отличный солдат: шел, куда послали, стоял, где поставили, делал, что приказали, – на другое у него не хватило бы воображения.
Он передал мне пакет от аптекаря. Десять гран морфия я отнес наверх Габриэле. Она завтракала лежа. Глаза у нее слезились, лицо было влажное и сероватое. Увидев у меня порошки, она отодвинула поднос и, поеживаясь, нетерпеливо протянула руки.
– Вернетесь через пять минут? – спросила она.
– Можете при мне. Я не покраснею.
– Зато я покраснею, – сказала она и покраснела.
Я вышел, закрыл дверь и, прислонившись к ней, услышал шелест бумажки и звяканье ложки в стакане с водой. Потом она позвала:
– Можно.
Я снова вошел. От порошка осталась только скомканная бумажка на подносе. Остальные исчезли. Габриэла лежала на подушках, полуприкрыв глаза, довольная, как кошка, наевшаяся золотых рыбок. Она лениво улыбнулась мне и сказала:
– Вы прелесть. Знаете, чего мне хочется? Поесть, пойти на море и весь день плавать под солнцем.
– Это будет вам полезно. Возмьмите Лайнена или Макмана. Одной выходить нельзя.
– А вы что будете делать?
– Поеду в Кесаду, потом в центр округа и, может быть, даже в Сан-Франциско.
– А мне с вами нельзя?
Я помотал головой:
– У меня дела, а вам надо отдыхать.
– Ну да, – сказала она и взяла с подноса кофе. Я повернулся к двери. – А остальной морфий? – Она говорила с чашкой у рта. – Вы надежно спрятали, никто не найдет?
– Никто. – Я улыбнулся ей и похлопал себя по карману пиджака.
В Кесаде я потратил полчаса на разговор с Ролли и чтение сан-францисских газет. Еще немного, и их вопросы и намеки в адрес Эндрюса перешли бы в разряд клеветы. Неплохо. Помощник шерифа ничего нового мне не сообщил.
Я отправился в центр округа. Вернон был в суде. Двадцатиминутная беседа с шерифом ничего не прибавила к моим познаниям. Я позвонил в агентство Старику. По его словам, наш клиент Хьюберт Коллинсон выразил удивление тем, что мы продолжаем операцию, – он счел, что со смертью Уиддена убийство его сына разъяснилось.
– Скажите ему, что не разъяснилось, – ответил я. – Убийство Эрика связано с несчастьями Габриэлы, и окончательно разобраться в одном мы не можем, пока не разобрались в другом. На это уйдет, наверное, еще неделя. В Коллинсоне не сомневайтесь, – уверил я Старика. – Он согласится, если вы ему объясните.
– Будем надеяться, – холодно сказал Старик, по-видимому, не слишком обрадованный тем, что пять агентов продолжают заниматься работой, за которую клиент, возможно, и не захочет платить.
Я поехал в Сан-Франциско, пообедал в «Сен-Жермене», зашел к себе, чтобы взять другой костюм, свежие рубашки и прочее, и вернулся в дом над бухтой в первом часу ночи. Когда я загонял машину под навес – мы все еще ездили на машине Фицстивена, – из темноты возник Макман. Он сказал, что происшествий не было. Мы вместе вошли в дом. Мики сидел на кухне и, зевая, наливал себе стакан перед тем, как сменить в карауле Макмана.
– Миссис Коллинсон уже легла? – спросил я.
– Свет у нее еще горит. Весь день просидела у себя в комнате.
Мы выпили втроем, а потом я поднялся наверх и постучался к Габриэле.
– Кто там? – спросила она.
Я ответил. Она сказала:
– Да?
– Утром не завтракайте.
– Вот как? – Затем, словно что-то вспомнив: – Ах, да, я решила больше не обременять вас своими болезнями. – Она открыла дверь и стояла передо мной, улыбаясь чересчур любезно и заложив пальцем книгу. – Как вы съездили?
– Хорошо. – Я вынул из кармана оставшийся морфий и, протянул ей. – Тогда мне незачем его носить.
Она не взяла порошки. И, смеясь мне в лицо, сказала:
– А вы в самом деле зверь, а?
– Вам же лечиться, не мне. – Я сунул порошки в карман. – Если вы... – Я замолчал и прислушался. В коридоре скрипнула половица. Потом раздался мягкий звук: как если бы босую ногу опустили на пол.
– Мери меня сторожит, – весело прошептала Габриэла. – Она постелила себе на чердаке, не захотела идти домой. Считает, что с вами и вашими друзьями мне жить небезопасно. Она предупредила меня, сказала, что вы... как же она выразилась?.. Ах, да – волки. Это правда?
– В общем, да. Не забудьте – утром не завтракать.
На другой день я дал ей первую порцию смеси Вика Далласа, а потом еще три с интервалами в два часа. Весь день она провела у себя в комнате. Это было в субботу.
В воскресенье Габриэла получила десять гран морфия и весь день была в хорошем настроении, считая себя почти что исцеленной.
В понедельник приняла оставшуюся часть далласовского снадобья, и день прошел примерно так же, как суббота. Из окружного центра вернулся Мики Лайнен с известием, что Фицстивен пришел в себя, но так слаб и так забинтован, что не смог бы говорить, даже если бы позволили врачи; Эндрюс опять навещал Аронию Холдорн в Сан-Матео; она, в свою очередь, хотела навестить в больнице Финка, но служба шерифа ее не пустила.
Вторник был богаче событиями.
Когда я принес Габриэле апельсиновый сок на завтрак, она встретила меня одетой. Глаза у нее блестели, она была возбуждена, разговорчива, то и дело смеялась, покуда я не обронил между прочим, что морфия ей больше не будет.
– То есть как, никогда? – На лице ее была паника, в голосе тоже. – Нет, вы серьезно?
– Да.
– Я умру. – На глазах выступили слезы, потекли по белому личику, и она заломила руки. Выглядело это по-детски трогательно. Пришлось напомнить себе, что слезы – один из симптомов абстиненции у морфиниста. – Так ведь неправильно. Я не рассчитывала получить сколько обычно. Я понимаю, что с каждым днем надо меньше. Но не сразу же. Вы пошутили. Это меня убьет. – При мысли, что ее убивают, она опять заплакала.
Я заставил себя рассмеяться так, будто я и сочувствую, и забавляюсь.
– Чепуха. Самым трудным для вас будет непривычная бодрость. Но денька через два все уляжется.
Она покусала губы, улыбнулась через силу и протянула ко мне обе руки.
– Я буду вам верить, – сказала она. – Я верю вам. Буду верить, что бы вы ни сказали.
Руки у нее были холодные и влажные. Я сжал их и ответил:
– Ну и отлично. А теперь в постель. Время от времени буду заглядывать, а если вам что-нибудь понадобится, позовите сами.
– Сегодня вы не уедете?
– Нет, – пообещал я.
Весь день она держалась довольно стойко. Правда, смех ее в промежутках между приступами чихания и зевоты звучал не очень жизнерадостно, но, главное, она пыталась смеяться.
В начале шестого приехал Мадисон Эндрюс. Я увидел, как он подъезжал, и встретил его на террасе. Его красноватое лицо сделалось бледно-оранжевым.
– Добрый вечер, – вежливо сказал он. – Я хочу видеть миссис Коллинсон.
– Я передам ей все, что пожелаете.
Он нахмурил белые брови, и лицу его отчасти вернулся прежний красный оттенок.
– Я хочу ее видеть. – Это был приказ.
– Она вас видеть не хочет. Надо что-нибудь передать?
Теперь краснота вернулась полностью. Глаза у него сверкали. Я стоял между ним и дверью. Он не мог войти, пока я так стоял. Казалось, он готов оттолкнуть меня с дороги. Меня это не пугало: он был на десять килограммов легче и на двадцать лет старше.
Он набычился и заговорил властным тоном:
– Миссис Коллинсон должна вернуться со мной в Сан-Франциско. Она не может здесь оставаться. Это нелепая ситуация.
– Она не поедет в Сан-Франциско, – сказал я. – Если надо, окружной прокурор задержит ее здесь как свидетельницу. Попробуете вытащить ее судебным решением – мы вам устроим другие хлопоты. Говорю это, чтобы вы знали нашу позицию. Мы докажем, что ей может грозить опасность с вашей стороны. Откуда нам знать, что вы не ловчили с наследством? Откуда нам знать, что вы не хотите воспользоваться ее нынешним подавленным состоянием и избежать неприятностей в связи с наследством? Да, может, вы вообще хотите отправить ее в сумасшедший дом, чтобы распоряжаться ее наследством.
Глаза у него сделались больные, хотя в остальном он выдержал залп неплохо. Сглотнув раз-другой и продышавшись, он спросил:
– Габриэла этому верит? – Лицо у него было пурпурное.
– При чем тут «верит»? – Я пытался говорить вежливо. – Я вам просто объясняю, с чем мы явимся в суд. Вы юрист. Вы же понимаете: между истиной и тем, что поступает в суд – или в газеты, – необязательно должна быть связь.
Теперь у него не только глаза были болезненными: краска ушла с лица, оно обмякло; однако он держался прямо и даже сумел ответить ровным голосом:
– Можете передать миссис Коллинсон, что на этой неделе я сдам в суд завещательные распоряжения, а также свой отчет по наследству и заявление о том, что слагаю с себя обязанности душеприказчика.
– Вот и отлично, – сказал я, но, когда старикан зашаркал к своей машине и медленно взобрался на сиденье, мне стало жалко его.
Габриэле я не сказал о его визите.
Теперь между приступами зевоты и чихания она потихоньку скулила, а из глаз у нее текли слезы. Лицо, грудь и руки были мокры от пота. Есть она не могла. Я накачивал ее апельсиновым соком. Звуки и запахи, даже самые слабые и приятные, действовали ей на нервы, и она все время дергалась на кровати.
– Мне будет еще хуже? – спросила она.
– Не намного. Перетерпеть вполне сможете.
Когда я спустился, меня поджидал внизу Мики Лайнен.
– Мексиканка ходит с пером, – любезно сообщил он.
– Да?
– Да. Я им шкурил лимоны, чтобы вонь отбить в твоем уцененном джине – или ты взял его напрокат, и хозяин знал, что он вернется, – все равно пить его никто не сможет? Ножичек сантиметров десять – двенадцать, нержавеющей стали, так что, когда она воткнет его тебе в спину, ржавчины на майке не останется. Я не мог его найти и спросил ее; она, натурально, сказала, что ничего не знает. Но поглядела на меня как-то по-другому, не как на отравителя колодцев, а поскольку с ней такое в первый раз, я понял, что она и взяла.
– Хорошо соображаешь, – сказал я. – Ладно, приглядывай за ней. Она не очень нас любит.
– Мне приглядывать? – Мики ухмыльнулся. – Я думал, каждый будет сам оглядываться, тем более что зуб она точит в особенности на тебя, значит, тебя, скорее всего, и подколет. Что ты ей сделал? Не такой же ты дурак, чтобы надсмеяться над чувствами мексиканской дамы?
Остроумным мне это не показалось; впрочем, я мог и ошибиться.
Арония Холдорн приехала под самый вечер на «линкольне», и негр-шофер завел сирену еще у ворот. Когда она взвыла, я сидел у Габриэлы. Беспардонный сигнал, по-видимому, сильно подействовал на ее натянутые нервы, и она чуть не выскочила из постели от ужаса.
– Что это? Что это? – взвизгивала она, стуча зубами и дрожа всем телом.
– Тихо, тихо, – успокаивал я. Из меня уже выработалась неплохая сиделка. – Просто автомобильный гудок. Гости. Сейчас сойду вниз и спроважу.
– Вы никого ко мне не пустите? – умоляюще спросила она.
– Нет. Лежите смирно, скоро вернусь.
Арония Холдорн стояла у лимузина и разговаривала с Макманом. В сумерках, между черным манто и черной шляпой, лицо ее было тусклой овальной маской – и только светящиеся глаза казались живыми.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18