А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Он начал втолковывать мне премудрости высокой политики. Я слушал его очень невнимательно, потому что люблю действия, а не рассуждения. Сказать по правде, меня не интересовал и сам Каролидес — в конце концов, какое мне до него дело? Я хорошо помню, Скаддер особенно подчеркивал тот факт, что опасность начнет угрожать Каролидесу только тогда, когда он приедет в Лондон, причем исходить она будет из самых высоких сфер, так что у него не возникнет никаких подозрений. Почему-то моя память цепко удержала одно женское имя: Юлия Сеченьи. «Наверное, она выступает в роли приманки», — подумал я. Помню также, что Скаддер говорил о каком-то черном камне, о каком-то пришепетывающем человеке, но с особенным отвращением и, мне показалось, даже со страхом говорил о старике, у которого молодой голос, а глаза, как у ястреба. Никогда не забуду его последние слова.
— Смерть похожа на сон после тяжелого трудового дня. Наутро вы просыпаетесь, а в открытое окно врываются запахи скошенной травы и ослепительные лучи солнца. Я каждое утро благодарю Бога за еще один прожитый день и молю Его только о том, чтобы Он разбудил меня на другом берегу реки Иордан.
На следующий день он был в хорошем расположении духа. После завтрака он взял почитать биографию генерала Джексона. У меня было в этот день много дел, вечером я ужинал в ресторане с одним горным инженером, что, по существу, было тоже деловой встречей.
Я вернулся домой в одиннадцатом часу и решил зайти к Скаддеру, чтобы поболтать с ним и сыграть в шахматы, Я сунул в рот сигару — и открыл дверь курительной. Там было темно. Я включил свет и выронил от неожиданности сигару — на ковре, раскинув руки, лежал Скаддер. В груди его торчала рукоятка ножа. Я почувствовал, что у меня по спине поползла струйка холодного пота.
Глава вторая
Молочник отправляется в путь
Я повалился в кресло — меня не держали ноги, я боялся, что меня сейчас вырвет. Минут пять я сидел, не двигаясь, как завороженный глядя на лежащее на ковре тело. Потом стащил со стола скатерть, накрыл его ею, достал из шкафчика бутылку бренди и хлебнул прямо из горлышка.
Я не мальчик, был на войне под пулями и сам убивал людей, но хладнокровное убийство в стенах дома видел впервые. Как бы там ни было, надо собраться с силами и начать что-то делать. Я взглянул на часы — было половина одиннадцатого.
Я обшарил все уголки, как заправский детектив, но ничего не обнаружил. Никаких следов. Я задернул шторы на окнах и запер на цепочку дверь.
Примерно через час я пришел в себя и смог уже рассуждать здраво. Какие-либо сомнения относительно рассказа Скаддера исчезли. Убийство являлось доказательством, что врагам ничего не оставалось, как заставить его замолчать. Но он пробыл у меня три дня, и убийцы могли предположить, что он доверился мне и многое рассказал. Следовательно, меня ждала та же участь. Не сегодня, так завтра или послезавтра они со мной разделаются.
Но ведь я мог обратиться в полицию. Или чего проще: утром Паддок обнаружит труп и позвонит им сам. А что я говорил о нем Паддоку? Но даже если бы я чистосердечно выложил полицейским все, что знал, они бы расхохотались мне в лицо: плету небылицы, чтобы избавиться от петли. В Англии у меня не было ни родных, ни знакомых, ни друзей. Никто бы не мог замолвить за меня доброе слово. Убийцы все точно рассчитали. С помощью английского правосудия они избавлялись от меня до 15 июня.
Прошло еще два часа, когда я, наконец, пришел к единственному решению: мне нужно исчезнуть и пребывать в гостях до конца второй недели июня. Затем я должен появиться в Лондоне и любой ценой убедить какого-либо правительственного чиновника в правоте Скаддера. Я сознавал, что, преодолев все препятствия, я мог столкнуться с полнейшим недоверием со стороны должностных лиц. Мне оставалось только надеяться: к тому времени обнаружатся факты, подтверждающие мой рассказ.
Итак, начиная с сегодняшнего числа, то есть с 24-го мая, я должен продержаться три недели, спасаясь как от убийц Скаддера, так и от полицейских. То, что на меня будут охотиться, как на дикого зверя, почему-то поднимало меня в собственных глазах. Маленький, мужественный человек, которого убили враги, помог мне стряхнуть с себя противное чувство скуки и апатии и вновь почувствовать: в моих жилах течет кровь, а не водица. Все теперь зависело от моего ума и воли, именно это меня и радовало.
И тут я вспомнил про черную записную книжку. В ней, быть может, есть сведения, которые мне могут пригодиться. Надо осмотреть одежду убитого. Я отдернул скатерть и был поражен выражением покоя на уже окаменевшем лице Скаддера. Я не нашел ничего, кроме портсигара, перочинного ножика, да нескольких серебряных монет. Записная книжка исчезла. Значит, ее взяли убийцы.
Я в раздумье прошелся по комнате и вдруг заметил не задвинутый до конца ящик письменного стола. Скаддер был одним из тех немногих смертных, которые не выносят малейших следов неаккуратности. Это означало, что кто-то выдвигал ящик, чтобы посмотреть, что в нем, и очень торопился. Внимательный осмотр, квартиры показал, что убийцы Скаддера рылись в ящиках комода, осмотрели гардероб — у моих брюк были вывернуты карманы — и даже кухню. Значит, они что-то искали. Если — записную книжку, то нашли ли ее?
Я достал карту Великобритании и стал рассматривать ее — мне надо было найти укромный уголок. Прожив много лет в Южной Африке, я привык к открытым пространствам и чувствовал себя в городе, как загнанная в угол крыса. Я выбрал Шотландию: во-первых, там еще сохранилась дикая, нетронутая природа, а во-вторых, мои родители были шотландцы. Я вполне мог сойти за шотландца, да и полиция вряд ли знала о моем происхождении. Правда, сначала я хотел выдать себя за немецкого туриста. Я свободно говорю по-немецки, так как провел три года в Германии, работая на медных рудниках, и потом часто имел дело с немецкими партнерами отца. Я решил остановиться в Галлоуэе, поскольку дальше, на север, шла малообжитая, дикая местность.
Заглянув в железнодорожный справочник, я выяснил, что поезд на север отправляется с вокзала Сент-Панкрас в 7.10. Значит, в Галлоууэе я буду часов в шесть-семь вечера. Все это было прекрасно, но я забыл при этом про «друзей» Скаддера, которые, конечно, следят за домом. Я долго бился над тем, как обмануть негодяев, и благодаря счастливой догадке решил эту задачу. Потом я лег в постель — надо было поспать часок-другой.
Я проснулся в пятом часу утра. Чуть-чуть приоткрыв штору, я увидел серую улицу и серое предутреннее небо над ней. Утреннюю тишину нарушало лишь чириканье воробьев. Предчувствие чего-то ужасного охватило меня, и я вдруг подумал, что в моем положении самое лучшее обратиться в полицию. Вскоре я успокоился и решил твердо следовать намеченному плану.
Позавчера я получил в банке деньги, которые хотел отдать Скаддеру. Я засунул эти пятьдесят соверенов в специальный кожаный пояс, купленный еще в Родезии. Затем принял душ и сбрил свои пышные, висячие усы, оставив лишь тонкую ниточку над верхней губой. Я надел шерстяную рубашку, свой старый, поношенный костюм из твида, обулся в прочные, подбитые железными гвоздями ботинки. Сунул в карманы пиджака еще одну шерстяную рубашку, кепку и зубную щетку.
Теперь наступал самый решительный момент. В двадцать минут седьмого появлялся молочник и всегда довольно сильно шумел, выгружая из тележки банки с молоком и простоквашей. Я встречал его на улице два или три раза, когда отправлялся на утреннюю прогулку на велосипеде. Это был молодой парень моего роста в белом долгополом халате. На этого-то малого и была вся моя надежда.
Я подкрепился в дорогу бисквитным печеньем, запивая его холодным чаем. Было уже шесть часов утра. Я вспомнил, что забыл взять трубку и прошел в курительную комнату. До прихода молочника я мог еще выкурить трубку. Я взял лежавший на камине кисет и сунул туда руку. Каково же было мое удивление, когда мои пальцы нащупали там записную книжку Скаддера…
Это маленькое событие показалось мне добрым предзнаменованием. Я присел на корточки и отдернул закрывавшую лицо Скаддера скатерть. Таким красивым и благородным показалось оно мне теперь, что я, глядя на него, прошептал: «Прощай, друг! Я сделаю все, что в моих силах. Где бы ты сейчас ни находился, пожелай мне удачи».
Я вышел в коридор и стал у входной двери ждать прихода молочника. Его не было ни в двадцать минут седьмого, ни даже без двадцати минут семь. Лишь без пятнадцати минут семь послышался звук поставленного на пол ящика и звяканье бутылок.
Я выскочил на площадку. Малый вздрогнул от испуга, увидев меня.
— Зайди ко мне на минутку, — сказал я. — Мне надо с тобой поговорить.
— Я, понимаешь, побился с одним человеком об заклад, — закрыв за ним дверь, сказал я, — позарез нужен твой халат и фуражка. — Увидев на лице малого выражение недовольства, я тотчас прибавил: — На какие-нибудь десять минут и, разумеется, не задаром, — и протянул ему золотой.
Глаза у парня стали круглыми, когда он увидел монету.
— А в чем дело-то? — дурашливо спросил он.
— Долго объяснять, но суть в том, что надо разыграть одного типа. Подожди меня здесь, я минут через десять вернусь. Ты уж и так опоздал, так что теперь тебе, наверно, все равно. Ну как, идет?
— Идет! — сказал он весело. — Я сам люблю розыгрыши. Бери халат и фуражку, начальник.
Я надел на голову голубую фуражку, напялил на себя белый халат и, хлопнув дверью, выскочил на площадку. Как ни в чем ни бывало прошел, насвистывая, мимо портье, который оторвал голову от стойки и буркнул, чтобы я заткнулся. У меня от радости запрыгало сердце — он ничего не заметил.
Сначала мне показалось, что на улице никого нет. Потом я заметил в дальнем ее конце полисмена, а с другого ее конца ко мне лениво приближался бродяга. Я поднял голову и в окне первого этажа дома напротив увидел чье-то лицо. Мне показалось, что человек в окне и бродяга обменялись сигналами.
Я толкнул тележку и, насвистывая, пересек улицу. Дойдя до переулка, свернул налево и быстро зашагал вперед. На мое счастье мне вскоре попался щит дорожных ремонтников. Я оставил за ним тележку и там же бросил наземь халат и фуражку. Я натянул на голову свою фуражку и быстро пошел назад. Из-за угла навстречу мне шел почтальон. Я поздоровался с ним и услышал в ответ добродушное: «Доброе утро, сэр». В этот момент часы на колокольне пробили семь.
Я бросился опрометью бежать по улице. У меня уже не было времени взять билет, и, справившись у носильщика, с какой платформы отправляется поезд на Галлоуэй, я помчался туда, как сумасшедший. Когда я вбежал на платформу, поезд уже тронулся. Оттолкнув преграждавших мне дорогу контролеров, я кинулся к поезду и мертвой хваткой уцепился за поручни последнего вагона.
Едва успел отдышаться, как в вагон влетел злой как черт проводник и потребовал, чтобы я взял билет или убирался к этакой матери. Я взял билет до Ньютона— Стюарта. Название этой станции бросилось мне в глаза на щите у входа на платформу. Поскольку я заскочил в вагон первого класса, где мне было совсем не место, я был препровожден в вагон третьего класса для курящих, где и устроился в купе, в котором кроме меня помещались еще толстая женщина с ребенком и моряк торгового флота. Проводник ушел, что-то бурча себе под нос, а я достал носовой платок и стал вытирать себе лоб и шею.
— Еще бы одна секунда и я бы опоздал, — сказал я и улыбнулся.
— Этот проводник — хамло, — сердито сообщила толстуха. — Попался бы он мне в Шотландии, я бы поговорила с ним на нашем языке. Набрался наглости требовать билета с ребенка, которому будет год в августе. А потом начал орать на этого джентльмена, почему он плюет на пол.
Моряк что-то буркнул в поддержку ее слов. Мне сразу понравилась эта атмосфера борьбы с властями, и я чуть не рассмеялся, вспомнив, как неделю назад изнывал от скуки.
Глава третья
Хозяин гостиницы, мечтающий стать писателем
Весь день поезд шел на север. В открытое окно теплый майский ветер доносил запах цветущего боярышника, и я все время клял себя последними словами за свою глупость: целых три месяца просидел в Лондоне, когда бы мог чудно провести время в деревне. Идти в вагон-ресторан я не осмелился, поэтому купил в Лидсе корзинку с кое-какой снедью и разделил эту трапезу со своей соседкой. Купил я и утренние газеты, в которых сообщалось о скачках в Дерби, об открытии сезона игр в крикет, говорилось также о том, как сейчас обстоят дела на Балканах и освещался дружеский визит группы британских военных кораблей в Киль.
Покончив с газетами, я достал записную книжку Скаддера и начал изучать ее. Почти вся она была заполнена колонками цифр, лишь изредка попадались такие слова, как Хофгаард, Люневилль, довольно часто — Авокадо, но почему-то чаще всего слово Павия. Во время англо-бурской войны я служил офицером разведки и был хорошо знаком с шифровкой и дешифровкой. Да и в детстве я любил придумывать и разгадывать всякие коды и головоломки. Как известно, у каждого шифра есть «ключ», то есть такое слово, буквам которого по определенному закону сопоставляются цифры. Обычно несколько часов работы дают возможность разгадать такой шифр. Я попытался это сделать, используя в качестве ключевых слова, написанные в книжке, но безрезультатно. Голова моя стала клониться на грудь, и я задремал.
Я проснулся, когда поезд подходил к станции Демфрис. Здесь мне надо было пересесть на местный поезд, идущий до Галлоуэя. На платформе на меня как-то косо посмотрел помощник начальника станции и я было забеспокоился. Но увидев себя в зеркале — человек с загорелым лицом в подержанном костюме и простенькой кепке на голове — я понял причину косого взгляда: служащий принял меня за одного из фермеров, которые часто ездят зайцем.
В вагоне было не продохнуть от махорочного дыма. Со всех сторон только и слышно было о ценах, о том, где лучше пасти овец, и кроме табака сильно пахло дешевым виски — фермеры возвращались домой с ярмарки. На меня никто не обращал внимания, что устраивало меня как нельзя больше. Поезд громыхал то в поросших лесом долинах, то в бескрайних, поросших кустарником, болотах, а вдали то блеснет озеро, то появится большой, закрытый синей дымкой холм.
Как я и рассчитывал, к пяти часам вечера вагон опустел. Я решил сойти на следующей станции. Начальник станции, старый уже человек, окучивал на своем огороде картошку, да так с мотыгой на плече и встретил поезд. Взяв мешок с почтой, он опять ушел на огород. Девочка лет десяти долго смотрела мне вслед. Ей, наверное, было интересно, куда это глядя на ночь идет человек.
Дорога, светлея, бежала посреди болот, а вдали, словно куски аметиста, вставали холмы. Воздух был полон весенней, болотной прелью, и сейчас этот запах был мне милее соленого ветра с моря. Я вдруг почувствовал себя не солидным мужчиной тридцати семи лет от роду, а мальчишкой, который решил пройти пешком по этим местам во время каникул. Я совершенно забыл о том, что меня разыскивает полиция и — вы не поверите! — начал даже насвистывать что-то веселенькое. Я шел по дороге не зная, куда я приду, и не задумываясь о том, что со мной будет дальше…
Перед тем как спуститься с большака в долину, где бежала шумливая речушка, я вырезал себе в зарослях орешника посох. Идя по тропинке берегом реки, я подумал о том, что сегодняшнюю ночь я могу спать спокойно — мои преследователи наверняка все еще ломают голову, где я, «Хорошо бы теперь поужинать», — сказал я вслух, так как почувствовал, что здорово проголодался — прошло уже почти шесть часов, как я ел в поезде. Но вот речушка, а вместе с ней и тропинка повернули направо, и я увидел стоящую у небольшого водопада пастушью хижину. На крыльце стояла, скрестив на груди руки, загорелая женщина. Подойдя к ней, я поздоровался и спросил, не накормит ли она меня ужином и не пустит переночевать. Она сказала, что может поместить меня на чердаке и пригласила войти в дом. Вскоре хозяйка поставила передо мной дымящуюся яичницу с ветчиной, блюдо с пирогами и крынку простокваши.
Когда уже совсем стемнело, вернулся хозяин, неразговорчивый сухопарый великан, каждый шаг которого был, наверное, равен двум моим. Он понял, что я торговец скотом, направляющийся на ярмарку в Галлоуэе. Чтобы укрепить возникшее ко мне доверие, я стал расспрашивать, какие цены на ярмарке, много ли там скота на продажу и т. д. В десять часов я поднялся в свою светелку на чердаке и до пяти часов утра спал сном праведника.
Хозяйка покормила меня завтраком и, когда я, от всего сердца поблагодарив ее, спросил, сколько я ей должен, наотрез отказалась взять у меня деньги. Еще раз поблагодарив ее, я вышел из дома.
Было шесть часов утра. Красное солнце еще стояло низко над горизонтом, и я снова зашагал по тропинке на юг. Мой план был таков: выйти к железной дороге двумя или тремя станциями раньше той, где я вышел, и сделать, таким образом, петлю. Опять вдали замаячили синие холмы, а я все шел, да шел вслед за веселой, синей речкой, по зеленым берегам которой паслись мирные стада овец. Как я и ожидал, на краю болотистой, поросшей вереском равнины появился дымок паровоза. Спрятавшись в зарослях вереска, я подождал, пока поезд подойдет к станции, и, выйдя из засады, купил билет до Демфриса. Собственно, это была не станция, а разъезд, так как кроме боковой ветки, на которой мог Стоять встречный поезд, да крошечного здания, служившего одновременно домом для начальника станции, здесь больше ничего не было. В палисаднике я увидел кусты крыжовника и клумбу с турецкой гвоздикой. Вдали голубело маленькое болотное озерцо.
В вагоне были только я, да задремавший от выпивки пожилой пастух, на запястье которого был намотан поводок огромной овчарки. Она, как мне показалось, злобно посматривала на меня. Рядом с пастухом на скамье валялась газета. Я тотчас схватил ее. Это был утренний выпуск газеты «Скотсман».
Убийству на Портленд-плейс было отведено два столбца. Полицию, оказывается, вызвал Паддок. Разумеется, молочник был тотчас же арестован. Я усмехнулся и подумал, что ему дорого обошелся золотой, который он получил от меня. Далее сообщалось, что после проведенного расследования, молочника отпустили, и я подумал, подозревая молочника в убийстве, полиция только теряла зря время — мне же это было весьма на руку. Предполагалось, убийца скрылся на одном из поездов, идущих на север. Обо мне сообщалось, что я жил в этой квартире, но никаких дальнейших предположений относительно моей особы не было. По-видимому, полиция делала вид, будто не подозревает меня в убийстве, с тем чтобы выманить меня из моего укрытия. Я внимательно просмотрел всю газету — и не нашел в ней ни строчки о Каролидесе или о тех вещах, про которые мне рассказывал Скаддер.
Поезд начал замедлять ход и остановился на той самой станции, где я сошел вчера вечером. Я спрятался в тени и стал внимательно вглядываться в то, что происходило за окном. На запасном пути стоял встречный поезд, который дожидался, когда мы освободим главный путь. Тот самый старик, начальник станции, который вчера окучивал картошку, видимо очень раздраженный тем, что ему мешают заниматься своим делом, разговаривал с какими-то тремя мужчинами в штатском. Стоявшая рядом со стариком девочка вдруг стала что-то говорить, и один из тех троих достал записную книжку и стал в нее что-то быстро записывать. Двое других посмотрели на дорогу, по которой я ушел вчера, и я понял, что эти трое из местной полиции. Видимо, Скотланд-ярд уже сообщил им обо мне.
Мой спутник пробудился, едва мы отъехали от станции. Ткнув ногой в бок собаку, он пробурчал те самые слова, с которыми обращается к самому себе почти каждый очнувшийся пьяница: «Где я нахожусь?». Не получив ответа, он продолжал тоном человека, обманутого в самых лучших своих ожиданиях:
— Вот и будь после этого трезвенником.
Я не выдержал и выразил сомнение, применимо ли это понятие именно в данном случае.
— Я вам точно говорю, — очень обиделся и, видимо, не на шутку рассердился пастух, — я трезвенник. С Мартынова дня у меня не было во рту ни капли виски. Даже на Новый год я не прикоснулся к спиртному, хотя мне очень хотелось.
Он закинул ноги на сиденье и растянулся на лавке.
— В голове такой гуд, точно черти играют на волынке, — промычал он, — а во рту все горит адским пламенем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9